dolboed | Патриотический дурдом: от сухого закона до Щелкунчика

Известие о том, что Михаил Турецкий готов сменить фамилию и переименовать свой хор в отместку Эрдогану, у многих читателей вызвало оторопь. Впоследствии сам Турецкий заявил, что это была такая смешная еврейская шутка.

Меж тем, всего каких-нибудь 100 лет назад подобные переименования во всём мире считались эталоном патриотического поведения, и ни у кого удивления не вызывали. В годы Первой мировой борьба «со всем немецким» по обе стороны Атлантики принимала самые анекдотические формы.
Орёл под куполом Дома Зингера

Через месяц после начала войны, 31 августа 1914 года, последний российский император Николай II объявил о переименовании Санкт-Петербурга в Петроград. Через 211 лет после основания столицы её имя оказалось «слишком немецким» для патриотического уха. Особая пикантность этой патриотической затеи состояла в том, что своё «немецкое» имя город получил от русского царя из династии Романовых. А Николай II был чистейший этнический немец, принадлежал к Гольштейн-Готторпской ветви Ольденбургской династии, и русской крови в нём было 0,78%.

Королевские дома Великобритании и Бельгии, принадлежавшие к Саксен-Кобург-Готской династии, в те же годы поспешили патриотичненько переименоваться. Английские Саксен-Кобург-Готы стали Виндзорами, а их бельгийская родня, не мудрствуя лукаво, взяла фламандскую фамилию van België.

Наверное, самым удивительным проявлением антигерманских сантиментов в годы Первой мировой стало принятие 18-й поправки к Конституции США. На протяжении десятилетий широкая коалиция из сельских протестантов, суфражисток и феминисток вела в Америке борьбу за законодательный запрет алкоголя. Покуда они апеллировали к христианским ценностям, защите семьи и здоровью нации, их борьба никакого успеха не имела. Но с началом Первой мировой войны придумался новый лозунг: «Немцы спаивают Америку!» Под немцами имелся в виду, конечно же, не кайзер Вильгельм II и не его австро-венгерские союзники, а учреждённая в 1860 году в Сент-Луисе, штат Миссури, пивоваренная компания Anheuser Busch. Налоги она платила не в немецкую казну, а в американскую, никаких германских собственников не имела. Тем не менее, Август Анхойзер Буш-старший, руководивший компанией, был сыном немецкого эмигранта Буша и внуком немецкого эмигранта Анхойзера. Этот аргумент оказался главней любых христианских и медико-социальных лозунгов: на патриотической волне в США ввели «сухой закон», чтобы помешать «немцам» спаивать Америку. В итоге пить американцы так и не бросили, Anheuser Busch тоже не разорился (после Второй мировой он станет крупнейшим пивоваренным концерном в мире), зато бюджет США потерял значительную часть доходов, а контрабанда спиртного и самогоноварение послужили кадровым и экономическим фундаментом для организованной преступности в США. Зато патриоты натешились. В 1933 году сухой закон был отменён 21-й поправкой к Конституции.

Вернёмся, однако же, в Россию 1914 года. Из-за патриотического угара, связанного с началом Первой мировой, серьёзные неудобства начал испытывать петроградский филиал швейной компании Исаака Меррита Зингера. Через 68 лет после учреждения в штате Нью-Йорк корпорации I. M. Singer & Co её название кому-то вдруг показалось «немецким». Тот факт, что американская компания Зингера занималась пошивом формы для российской армии, патриотов не смущал: исполнителя оборонного заказа стали обвинять в шпионаже в пользу Германии, дело запахло погромами на Невском. Чтобы предупредить такое развитие событий, руководство фирмы приняло асимметричные меры предосторожности: зазвало в цокольный этаж «Дома Зингера» американское консульство и вывесило на фасаде здания здоровенного американского орла.

А самая анекдотическая история случилась с балетом П.И. Чайковского «Щелкунчик». Изначально авторы либретто, балетмейстер Петипа и князь Всеволожский, зачем-то назвали главную героиню Кларой (хотя и в исходной сказке Гофмана, и во французском пересказе Дюма-отца девочку зовут Marie). Как бы то ни было, ни в 1892 году, когда состоялась премьера балета в Мариинке, ни в последующие 22 года эта вольность либреттистов ни у кого нареканий не вызывала. Но стоило начаться Первой мировой войне — и имя «Клара» было с негодованием отвергнуто как слишком германское. Хотя германского в нём нет ровным счётом ничего — это женская форма латинского прилагательного clarus, означающего «светлый, ясный». Первый святой с таким именем прибыл из Рима в Галлию в III веке нашей эры, когда ни немцев, ни их языка ещё не изобрели. Но разве ж это может иметь какое-нибудь значение, когда на дворе война?! Высшие патриотические соображения требовали причесать «Щелкунчика» — и Клару переименовали в Машу.

Впрочем, по другому пункту либретто патриотическая общественность договориться так и не смогла. Одни радетели Отечества настаивали, что брата «Маши» (который и у Гофмана, и у Дюма, и у Петипа со Всеволожским звался Фриц) необходимо переименовать в «Мишу». Другие возражали, что Фриц — персонаж отрицательный, он Щелкунчику зубы повыламывал. Так что пусть его исходное имя послужит святому делу антигерманской пропаганды. За этими жаркими спорами патриотов застала Февральская революция, потом Октябрьская, Гражданская война и красный террор...