dolboed: (candle)
Обещал ближе к делу напомнить про вечер Аркана — исполняю.

Вечер памяти писателя, журналиста, переводчика, просветителя и тангеро Аркана Карива (25.04.1963 - 22.04.2012) состоится в эту среду, 26 апреля, в 19:00, в мезонине Еврейского музея в Москве (ул. Образцова, 11 стр. 1А).

В программе вечера — чтение текстов Аркана, воспоминания друзей, просмотр видео, презентация электронного издания его текстов. Ведущий — Николай Александров, участвуют Эрнест Аранов, Александр Елин, Демьян Кудрявцев, Арсен Ревазов и ваш покорный слуга.

Вход свободный, но правильная идея зарегистрироваться на событие в Фейсбуке или на сайте музея, чтобы организаторы просто знали, сколько стульев/пуфов понадобится.
dolboed: (00Canova)
Неделю назад обещал написать тут про Эллендею, исполняю, покуда не поздно.

Эллендея Проффер-Тисли (Ellendea Proffer Teasley) — вдова умершего в 1984 году американского литературоведа, слависта и переводчика Карла Проффера — в этот раз приехала в Россию, чтобы представить первое русское издание записок её покойного мужа. Книга, озаглавленная «Без купюр», выпущена в 2017 году московским издательством «Corpus» и состоит из двух частей. Первая часть — сделанный Виктором Голышевым перевод книги Карла Проффера Widows of Russia, посвящённой встречам автора с «русскими литературными вдовами» Надеждой Мандельштам, Еленой Булгаковой, Любовью Белозерской, Лилей Брик и Тамарой Ивановой. Эти воспоминания Проффера никогда прежде не издавались по-русски, но в США опубликованы ещё в 1987 году.

Вторая часть — «Заметки к воспоминаниям об Иосифе Бродском» в русском переводе Владимира Бабкова — текст, публикуемый вообще впервые, на каком бы то ни было языке. Это записи о советском периоде жизни Бродского (с которым Профферы познакомились в 1969 году в Ленинграде), его эмиграции и первых годах жизни в США. Над этим текстом умирающий Карл Проффер работал перед самой смертью, в 1982-1984 годах, но в изданный посмертно его сборник заметки не вошли: против публикации категорически возражал сам Бродский, которому остро не понравился его собственный образ в воспоминаниях умершего друга, редактора и издателя. «Заметки к воспоминаниям об Иосифе Бродском» стали той самой купюрой в корпусе текстов о поэте, от которой удалось избавиться лишь теперь — оттого книга и озаглавлена «Без купюр».

До этого, в юбилейном 2015 году, то же издательство «Corpus» выпустило в переводе Голышева книгу воспоминаний Эллендеи Проффер-Тисли «Бродский среди нас». В частности, история о том, как Бродский запретил Эллендее публиковать воспоминания мужа о себе, там рассказывается. Почему-то думаю, что и её собственные мемуары он тоже бы запретил, только не с кем стола вертануть.

Это, впрочем, всё достаточно известные истории. При всей большой моей любви к Бродскому, мне кажется, что Карла Рея Проффера и вспомнить, и прочесть сегодня важней из-за других сюжетов. И его рассказы о встречах в брежневской Москве, и вообще всю историю «гаражного» издательства Ardis Publishing, учреждённого в 1971 году Карлом и Эллендеей в далёком Мичигане и успевшего, до поглощения издательской группой Outlook в 2002 году, выпустить «на коленке» 400 названий книг по-русски, по-английски, на двух языках сразу… Ardis Publishing — это ярчайшая глава «тамиздата».

В их изданиях, окольными путями просачивавшихся в СССР, я впервые читал Бродского, Набокова, Платонова, Пильняка, Сашу Соколова, Владимира Войновича, запрещённую или не издававшуюся в России прозу и поэзию живших там писателей. Именно в «Ардисе» вышло первое полное собрание сочинений Михаила Булгакова, которое в СССР мучительно готовилось к изданию, но по цензурным соображениям так и не случилось. Кроме того, они издавали русскую классику по-английски: протопопа Аввакума, Пушкина, Салтыкова-Щедрина, Гоголя, Достоевского, Сологуба, Иннокентия Анненского… Экономического смысла деятельность Профферов не имела: в США такие издания пользовались очень ограниченным спросом в Америке и не могли легально распространяться в СССР. Факсимильные издания сборников поэтов Серебряного века предпринимались больше для сохранения этих книг, чем для их распространения…

Советская власть эту деятельность как-то терпела на первых порах и мирилась с её существованием, даже допустила участие «Ардиса» в московских книжных выставках-ярмарках на ВДНХ в 1977 и 1979 году — впрочем, изъяв на стенде книги по-русски. Запретили «Ардис» в Советском Союзе (и закрыли Профферам въезд в страну) только после издания альманаха «Метрополь», выход которого был расценен советской цензурой как политическая диверсия.

Ardis Publishing создавался в эпоху до копирастии. Многие их издания в сегодняшней Америке были бы невозможны. Причём помешали бы им не авторы и/или наследники, а Советский Союз, присоединившийся в 1972 году к международной конвенции об охране авторских прав — не ради теоретических гонораров, а прежде всего именно для того, чтобы с помощью копирайтных рычагов помешать изданию на Западе запрещённых в СССР текстов, коллективным правообладателем которых за рубежом выступала советская власть в лице «Межкниги» и ВААПа. Создатели «Ардиса» первыми осознали эту угрозу, и тогда же, в 1970-х, добивались того, чтобы в Америке «авторские» права СССР на тексты замученных в ГУЛаге русских писателей (Мандельштама, Бабеля, Пильняка, Клюева, Введенского) не признавались и не «охранялись». «Копирайтные» претензии советская власть предъявляла и по Булгакову, и по Платонову, утверждая, что издание их запрещённых в СССР текстов «нарушает авторские права». Но тогда Ardis отбился от этих наездов. А сегодня американский издатель едва ли рискнул бы разместить тексты даже в Интернете, сознавая, что ответом на публикацию может стать копирастический иск…

На вечере памяти Карла Рея Проффера в 1985 году Бродский сказал, что создание «Ардиса» было самым важным событием в истории русской словесности со времён изобретения книгопечатания. Даже если это и звучит преувеличением, это издательство долгие годы оставалось единственным в мире местом, где могли напечатать свои книги многие запрещённые в СССР русские авторы, и где впервые изданы многие важнейшие произведения довоенной советской литературы.

Ближайшая встреча Эллендеи с московскими читателями состоится сегодня в 19:30 в ММОМА на Петровке, 25, но пишут, что регистрация на неё уже закрыта.
В четверг в 19:30 будет презентация книги в Еврейском музее, и там пока регистрация открыта. Затем пройдут четыре мероприятия в Питере. 22 апреля в 18:00 Эллендея выступит в «Открытых диалогах» на площадке Главного штаба Эрмитажа. Там вход свободный и без регистрации, но чтобы занять сколько-нибудь нормальное человеческое место, имеет смысл прийти за час до начала. 25 апреля в 19:00 будет встреча с читателями в «Подписных изданиях» на Литейном проспекте, 57. 26 апреля — в «Буквоеде» на Невском, 46. В пятницу 28 апреля — в книжном магазине «Порядок слов» на Новой сцене (набережная Фонтанки, 49А).
dolboed: (hands)
Со мной только что приключилась история из любимого короткого анекдота:

— Дорогой, ты скоро станешь папой!
— Ты беременна?!
— Нет, блядь, из Ватикана звонили.


Мне с утра пораньше сообщили, что я являюсь автором книги.
Книга называется «Изгои. За что нас не любит режим», имеет объём 208 страниц, в твёрдой обложке, на газетной бумаге. Издана в феврале 2017 года издательством «Алгоритм». На обложке — моё имя и фотография. Под обложкой — случайное собрание постов, надёрганных из этого блога за 2016 и предшествующие годы (в основном — по тегу 282). В выходных данных указано два копирайта: мой и издательства «Алгоритм». В Озоне бумажная версия стоит 252 рубля, на Литресе — электронка за 176 целковых.

Спешу предупредить всех, кто наткнётся на это издание в онлайновых или физических книжных магазинах, что сам я этой книги не читал, не писал, никаких отношений с её издателем не имею, ни договорных, ни личных. Знаю только, что издательство «Алгоритм» много лет специализируется на выпуске книг от имени авторов, которые их никогда в жизни не писали. Например, от имени Тухачевского они выпустили книгу «Как мы предавали Сталина»: в неё включены статьи, речи и лекции будущего маршала за 1919-1934 года, а затем выбитые под пытками показания на процессе, по результатам которого Тухачевский был расстрелян. От имени московского корреспондента Guardian Люка Хардинга они выпустили книгу «Никто кроме Путина», о которой он впервые услыхал после её выхода. В той серии «Проект Путин» было выпущено в общей сложности 24 книги, от имени Киссинджера, Лимонова, Удальцова, Александра Рара, Бориса Немцова и нескольких других авторов. С бизнесом этой грандиозной фабрики книжных фальшивок полтора года назад разбиралась для Медузы Галина Юзефович: вот её репортаж о том, как там всё устроено.

Что делать с этой пиратской конторой, я пока не решил. Юридически там всё очень чисто: стопроцентное воровство, контрафакт, часть 3 статьи 146 УК РФ, лишение свободы до 6 лет, штраф до 500.000 рублей («особо крупным размером» тут считаются 100.000 рублей, то есть он наступает при любом тираже свыше 400 экземпляров). Если предъявят договор с моей подписью — прицепом пойдёт часть 2 статьи 327 УК РФ, там до 4 лет лишения свободы. В Арбитражном суде тоже можно отсудить какие-то суммы. Но чует моё сердце, что юрлицо, от имени которого выпускаются все эти издания, зарегистрировано на какого-нибудь бомжа в Кемеровской области, а конечным бенефициаром является кипрский офшор с акциями на предъявителя. Такие случаи в практике российских книжных пиратов достаточно часты. Конечно, буква закона допускает предъявление исков не только к издателю, но и ко всем тем магазинам, где книга сейчас продаётся, потому что de jure и de facto они занимаются сбытом контрафакта. Но концепт «безвиновной ответственности» мне не близок, так что с меня достаточно будет, если они просто уберут это палево из ассортимента.

В комментарии приглашаются юристы по авторскому праву с идеями по наказанию жулья.
Если кому-то интересно полистать продукт — все популярные форматы доступны к бесплатному скачиванию вот тут:
http://dolboeb.org/books/izgoi/
Если чего-нибудь там не хватает — пишите, добавлю.
dolboed: (01915)
Мой первый приезд в Армению случился зимой 1980/1981 года: папа, большой любитель горных лыж, взял меня с собой на каникулы в дом творчества писателей в Цахкадзоре. Горные лыжи я так и не полюбил по сей день, зато довольно быстро освоил там армянский алфавит.

Уже по пути из аэропорта, читая дорожные указатели, я обнаружил, что создатель этого письма Месроп Маштоц был большой любитель древнееврейской письменности, откуда он упромыслил такие буквы, как Բ (бен/бет, ב‎), Գ (гим/гимел, ג), թ (то/тет, ט‎), Կ (кен/куф, ק), Ն (ну/нун, נ‎) и Ր (ре/реш, ר), не говоря уже о такой важной для армянского и иврита mater lectionis, как Հ (ho/heй), которая, конечно, совершенно не похожа на ה по написанию, зато нагружена очень сходным багажом сакральных смыслов...

Самым сильным впечатлением от той поездки был ереванский Матенадаран — ни до, ни после мне не доводилось видеть такого собрания древних рукописей и старинных книг в открытом публичном доступе. Дело было в СССР, где в ту пору любые книги на иврите были запрещены, а его изучение преследовалось в уголовном порядке — и тут вдруг в совершенно легальном советском музее я натыкаюсь на древнееврейские свитки, выставленные на всеобщее обозрение. Впечатление было такое же мощное и ни с чем не сравнимое, как если б сегодня вечером фильм ФБК про Медведева решили показать в прайм-тайм на первом канале...

В изучении армянского языка я в итоге дальше алфавита так и не продвинулся, хотя сегодня, благодаря Интернету и компьютерам, к этому есть масса возможностей, немыслимых во времена моего отрочества. Но, по крайней мере, армянская клавиатура сильно выручила меня в нынешней поездке по Арцаху, который, в силу сложного международного положения, ни на каком другом языке в Google Maps сегодня не размечен. Соответственно, и навигатору там понятней армянские запросы, чем любые другие:

О сходной роли, которую в истории еврейского и армянского народа сыграли книги и письменность, я тут уже рассказывал пару лет назад. Конечно, в 14 лет я об этом ещё не догадывался — и вообще слабо представлял себе армянскую историю. Не стану врать, что с тех пор я сильно в этом предмете продвинулся, но какие-то важные уроки извлёк. О некоторых рассчитываю рассказать в постах по итогам нынешней арцахской поездки.
dolboed: (reading)
С некоторым опозданием посмотрел на сайте Первого канала фильм Желнова и Картозии «Саша Соколов: последний русский писатель».

Полемика вокруг фильма в моей фейсбучной и телеграмной ленте, не утихающая с самой предпремьеры в «Пионере», 10 дней назад, насчитывает к этому дню тысячи экранов. И отражает она в основном одно печальное свойство нашей публики в последнюю пару лет. Мы вообще разучились смотреть и слышать то, что нам рассказывают и показывают. Нам больше не интересно быть зрителями, слушателями, читателями. Мы готовы быть только судьями — причём, увы, не в библейском, а в басманном смысле. Всё, что мы видим и слышим, оценивается прежде всего на соответствие статьям нашего внутреннего УК — а на выходе всегда приговор, и лишь в 0,3% случаев он оправдательный.

По большому счёту, при таком подходе и сам-то фильм смотреть не обязательно: ведь и без просмотра известно, что он снят на деньги Первого канала, по нему же и показан, что на премьере его представлял Константин Эрнст, а накануне выхода каждое лакейское госСМИ откликнулось каким-нибудь панегириком в адрес прежде наглухо забытого в России писателя — причём из его интервью ТАССу от 06.02.2017 мы узнали, что он, оказывается, #крымнаш…

У тех, кто, несмотря на все эти знания, тем не менее, посмотрел картину, возникли и другие претензии. Почему в фильме ничего не рассказано про СМОГ? Почему там так мало прямой речи, и зачем так много музыки? Почему герою не дают сказать, что он думает о самоубийстве родителей? Почему в фильме замалчиваются 10 важных фактов из жизни Соколова? Лучше всех, наверное, просуммировал эту критику блоггер Сталингулаг в своей телеграмной реплике. Она вообще не про фильм (из текста не ясно, смотрел ли его Сталингулаг), а про новый способ глядеть, не видя, и слушать, не воспринимая — но непременно с осуждением.

Если же говорить о самом фильме, то он совершенно самодостаточен. Это красивая, светлая, очень уважительно и трепетно снятая, история Человека, идущего по жизни своим собственным путём, не отвлекаясь на обстоятельства непреодолимой силы. Биография миллионов его сверстников и соотечественников — это грустная повесть о том, как эти обстоятельства что-то там сломали, чему-то помешали и не дали случиться в жизни. А Саша Соколов через все вехи классической диссидентской истории — пожизненный разрыв с семьёй из-за политики, проблемы с армией, проблемы с КГБ, попытка бегства из СССР, психушки, тюрьмы, самиздат, внутренняя эмиграция, затем внешняя — прошёл, как нож сквозь масло, со спокойным упорством героя дипломной работы Андрея Хржановского. При этом путь его лежал не к литературной славе, университетской кафедре, нобелевке и мировому признанию, как принято у героев жанра biopic, а к деревянной избушке с тренажёром в глухих лесах Британской Колумбии, неподалёку от тихоокеанского побережья Канады. Если в Безбородовском лесхозе Калининской области Саша Соколов служил егерем, то в канадском Уистлере устроился лыжным инструктором. И со дня выхода «Палисандрии» 32 года назад не опубликовал больше ни одного романа. В фильме мы слышим историю про ещё одну его большую рукопись, четвёртый роман — но она сгорела однажды летом 1989 года вместе с домом на греческих островах, издательствам не предлагалась и с тех пор не восстанавливалась.

Является ли Саша Соколов русским Сэлинджером? В ответ стоит, наверное, вспомнить набоковское: Maeterlinck-Schmetterling, says I. Сэлинджер-Хуелинджер. Впрочем, в одном их сходство безусловно: ни Сэлинджер в Корнише, штат Нью Хэмпшир, ни Саша Соколов в своём Уистлере, не отрёкся от писательства. Оба остались литераторами, просто явочным порядком перешли на много десятилетий в статус Писателя, Который Молчит. Но этой новости больше полувека в случае Сэлинджера и больше 30 лет у Соколова. Что там ещё обсуждать, что можно рассказать про это нового?! Фильм — не о молчании (хоть оно и является в нём важной подспудной темой: недаром критики возмущаются, что экранный Саша «так мало говорит»). Фильм — о писателе и человеке. О нашем умном, интересном, бесконечно талантливом собеседнике, сделавшем очень редкий по нынешним суетливым временам, твёрдый экзистенциальный выбор.

Конечно же, к этому образу много десятилетий клеится ярлык «буддизма», что самому Саше Соколову и смешно, и удивительно, потому что когда его так впервые определили, он об этой религии ничего не знал, и не задумывался. На самом деле, тут скорей всего заслуга покойного профессора А.М. Пятигорского, который в конце 1960-х сделал именно буддизм самой модной среди советской интеллигенции апологией внутренней эмиграции, небрежения к социальным статусам и экзистенциального похуизма. Но сам Саша Соколов во втором своём романе прямым текстом расшифровал то, что в завещании героя «Школы для дураков» проскочило намёком:

Потом мы работали контролерами, кондукторами, сцепщиками, ревизорами железнодорожных почтовых отделений, санитарами, экскаваторщиками, стекольщиками, ночными сторожами, перевозчиками на реке, аптекарями, плотниками в пустыне, откатчиками, истопниками, зачинщиками, вернее – заточниками, а точнее – точильщиками карандашей. Мы работали там и тут, здесь и там – повсюду, где была возможность наложить, то есть, приложить руки.

Может, в «Школе» этих заточников никто и не заметил, но роман «Между собакой и волком» безо всяких намёков начинается с указания, что артель, где трудится главный его герой, носит имя Даниила Заточника. Этого прямого, как палка, и простого, как Ленин в Октябре, авторского Послания совершенно достаточно, чтобы начать разматывать весёлый клубок путеводных нитей, ведущих к тому самому Заточнику, его широко известным сочинениям и никому не известной биографии. «Заточничество» — куда более внятное жанровое определение и для текстов Саши Соколова, и для всей его одиссеи, от Оттавы до Уистлера, чем любой буддизм-шмудизм.

Пожалуй, пришла мне пора завалить хлебала, пока не начался Джойс.
Кратко резюмирую, про фильм Картозии/Желнова.
В нём всего 48 минут, блеать.
Его стоит просто посмотреть — потому что это очень увлекательно рассказанная, интересная и поучительная история одной очень важной, удивительной и светлой жизни. С которой очень мало кому из нас посчастливилось соприкоснуться вживую, а надо примерно всем.
И я даже не знаю, кому смотреть будет интересней — тем, кто прежде о Саше Соколове не слышал, или тем, кто на его книгах вырос.
Но уверен, что после просмотра про- или перечитать какой-нибудь из трёх его романов (или все сразу) придётся любому осмысленному зрителю.
dolboed: (potter)
Обещал давеча в юбилейном посте доложить об успехах очередной краудфандинговой кампании, прошедшей с участием этого журнала — исполняю.

Речь — об «Энциклопедии нашего детства», составленной по мотивам одноимённого сайта, а сайт, в свою очередь, сложился по следам постов и обсуждений в сообществе [livejournal.com profile] 76_82. Это совершенно замечательный проект по сохранению памяти о разных милых, странных, зачастую несуразных предметах, которые окружали нас 35-40 лет назад — не антиквариат, не сувенирка, а повседневный быт эпохи: что мы читали, во что играли, как одевались, какую музыку слушали... В Казани про это есть целый «Музей социалистического быта», в Москве и Питере — музеи советских игровых автоматов, а в онлайне собрали и каталогизировали десятки тысяч артефактов эпохи, с фотографиями и описаниями. Сообщество в ЖЖ действует с января 2005 года и насчитывает больше 2500 участников.

Из сообщества и сайта выросла идея выпустить «Энциклопедию нашего детства» на бумаге.
Для начала, первый том — «Здравствуй, школа».
Октябрятский значок, пионерский галстук, школьная форма, сменка, пенал, ранец, физ-ра и продлёнка, НВП и дежурство по классу — вот эти все удивительные слова, которые, вероятно, уже не поймёт мой сын...

Деньги на издание собирали на сайте Планета.Ру, я писал об этом сборе в мае прошлого года.
Продали 367 лотов, собрали 282.405 рублей, к октябрю сбор закрыли, и стали готовить первый том к печати.

На этой неделе книга прибыла из типографии. Я даже не возьмусь пересказывать, какой это изумительный полиграфический продукт — дизайном, оформлением, шрифтами и вёрсткой очень похожий как раз на книжки из нашего детства (лучшие из которых, включая некоторые школьные учебники, печатались, как мы помним, в ГДР — например, «История древнего мира» и «История средних веков» с картинки выше).

Тем, кто поддержал издание на Планете.Ру, первый том уже рассылается.
Предзаказ доступен в книжном магазине «Лабиринт».
В пятницу 10 февраля в Музее «Пресня» на Большом Предтеченском переулке, 4, в 18:00 случится презентация первого тома «Энциклопедии нашего детства», с участием авторов и составителей, и там книгу тоже можно будет купить.
Вот тут — подробно о программе презентации.

Поздравляю всех, кто участвовал в проекте за последние 12 лет, писал посты в сообщество и заметки для энциклопедии, кто делал книгу, поддержал её выпуск на Планете.Ру, или просто ждал выхода из печати.
dolboed: (00Canova)
В прошлый вторник мы с другом, [livejournal.com profile] sashatsypkin, читали в питерском Охта Лабе открытую лекцию про соцсети.

Александр Цыпкин, Антон Носик: диалог о соцсетях from Anton Nossik on Vimeo.
Про то, откуда они взялись, куда развиваются, как употребить их себе во благо, и что нужно делать, чтобы не разделить ненароком участь Любы, звезды YouTube (и её бойфренда Бори) из известной песни.

Наш 113-минутный диалог из Охта Лаба к этой минуте успели посмотреть 11,5 тысяч человек живьём, в прямой трансляции, и ещё 13 тысяч в записи за последующие 3 дня. Он доступен на моей странице в Фейсбуке. Для YouTube это слишком длинный ролик, но на Vimeo мне удалось его выложить, см. выше.

Тему открытой лекции придумал Саша, ему и карты в руки. Дело в том, что мы с вами много помним и знаем русскоязычных писателей, которые получили известность и начали издаваться благодаря своему ЖЖ. Родство между блоггерским и писательским жанром никому объяснять не надо: Акунин и Гришковец немало издали книг по мотивам своих постов, опубликованных здесь в разные годы. Но до недавнего времени никто не слышал о русскоязычных литераторах, состоявшихся благодаря Фейсбуку. Александр Евгеньевич Цыпкин — первый и пока единственный пример.

Три года назад единственными читателями его рассказов были немногочисленные друзья, которым он их рассылал по электронной почте. А в миру он был известен как PR-директор питерского «МегаФона». Сегодня у него выходят книги на разных языках, телеканалы и продюсерские кинокомпании покупают права на экранизацию его прозы, в двух столицах с аншлагом проходят «БеспринцЫпные чтения» его рассказов с участием таких звёзд, как Константин Хабенский и Данила Козловский. Всё это случилось благодаря Фейсбуку. Точнее, благодаря Фейсбуку Саша сам поверил, что его проза действительно нужна читателю. Когда десятки тысяч незнакомых людей подписались на его заметки в Фейсбуке — «МегаФон» потерял пиарщика, а русская литература 2010-х получила собственного Вудхауса.

Естественно, Александр Евгеньевич теперь хочет об этом поговорить: о соцсетях и их роли в отдельно взятой человеческой жизни, судьбе, карьере. Наша с ним открытая лекция во вторник в Охта Лабе была репетицией этого разговора. А сам разговор состоится в ближайший понедельник в лектории «Прямая речь» на Ермолаевском переулке в Москве. Я там буду обычным слушателем в зрительном зале, а Саша Цыпкин — лектором. Он расскажет, как заставить детище Марка Цукерберга работать на себя. А не против, как мы с Дональдом Фридриховичем привыкли.
dolboed: (00Canova)
Готовясь к приговору на Пресне (где прокуратура накануне потребовала арестовать меня в зале суда и поместить в СИЗО), я съездил в книжный магазин «Москва» и основательно затарился бумажной литературой, чего в обычной жизни давно не делаю, ибо нет нынче такой книги, которой не существовало бы в электронном виде. К сожалению, ни в какой московской тюрьме легального оборота электронных книг не существует.

Ареста в зале суда не случилось, и часть купленных тогда книг я впоследствии прочёл в электронном виде, а бумажные версии раздал. Но один фолиант мне в электронке не попался, и стал я его читать на бумаге. Впечатления сильнейшие, делюсь.

Книга называется «Безобразный Ренессанс», по-русски издана в 2016 году издательством «Кучково поле», обошлась мне в 900 рублей. Это монография оксфордского профессора Александра Ли по очень интересной мне (и читателям моих итальянских заметок) теме: каким на самом деле адищем была Тоскана эпохи Возрождения. Из какого сора произросли шедевры Данте и Бокаччо, Джотто и Дуччо, Брунеллески и Донателло, Мазаччи и Вероккьо, Микеланджело и Леонардо, двух Липпи, Понтормо и Бронзино, Боттичелли и Гирландайо. Потому что исторический фон — замечу, флорентийский именно, не венецианский, миланский, урбинский, феррарский или мантуанский — он там ровно настолько же чудовищен, насколько грандиозны свершения поэтов, философов, архитекторов, скульпторов и живописцев Тосканы. И, конечно же, мне много лет хочется понять, почему именно во Флоренции происходил с XIII по XVII век такой адский трэш, и не был ли именно этот ужас причиной того, что там так всё удачно срослось по части Возрождения. Чисто по ассоциации с СССР, где лучшие книги и картины писались под запретами, а кончились запреты — кончился и креатив. Писатели подались в затворники, художники — в эмиграцию, великие балерины вымерли, а культурная сцена стала безвидна и пуста. Связано ли это с тем, что тирания и страх поставляют стимулы для творчества? Или с тем, что всякая диктатура остро нуждается в культурной продукции для прославления собственной власти, поэтому деятели культуры получают при такой власти высокий номенклатурный ранг, тогда как в обществе более свободном и демократическом они могут веками прозябать в скромном статусе низкооплачиваемых ремесленников?

Я не рассчитываю прийти к удовлетворительному ответу в ближайшие месяцы, а возможно — не получу его до конца дней своих. Но много по этой теме думаю, читаю, иногда делюсь мыслями про это здесь. Так что, разумеется, мимо книги историка Александра Ли, которая посвящена именно этой странной дихотомии, она же синергия, между адской жизнью и райским креативом, никак не мог пройти, увидав её в магазине.

Сразу скажу, что сама по себе книга, как нарратив и продукт писательства, довольно слаба. Невооружённым глазом видно, что автор за годы научных трудов привык к статейному, а не книжно-сюжетному повествовательному формату. Если б издатели ориентировались на миллионные тиражи, то наняли бы литературного негра для вычёсывания сюжетных линий, развёртывания неочевидных отсылок, отсечения повторных пересказов одного и того же события в нескольких главах подряд. Но они этого не сделали, так что конечный продукт выглядит как сборник независимых друг от друга статей, наспех загримированных под сквозное повествование с прологом и эпилогом… Ужасен в книге раздел примечаний, где вместо комментариев тёмных мест в тексте — отсылки к специальной литературе на четырёх языках, и наоборот, вместо ссылок на общедоступную классику — пространные цитаты из неё. Короче, всё в этой книге вопиёт о необходимости нового издания, исправленного и дополненного.

Тем не менее, фактура такова, что на все эти несовершенства стоит закрыть глаза ради самого интересного. Автор последовательно воссоздаёт сложную картину взаимоотношений между работой, бытом, жизнью гениев — и экономикой, политикой, религией, социумом тогдашней Флоренции. Это безумно интересная, сложная и познавательная работа, помогающая собрать пазл из множества текстов, читанных в разное время про одно и то же время. Над одним вопросом о личности Савонаролы можно размышлять бесконечно. Потому что, с одной стороны, у него прямо на лице написано было, что он — упырь с картины Босха. А с другой стороны, общество, которое он пытался перевоспитать, в реформах действительно нуждалось. В отличие от Венеции, где экономический строй был всю дорогу заточен под взаимное обогащение аристократии, буржуазии и рабочего люда, где законы Республики были призваны защитить доходы всех участников бизнес-процессов, экономика Флоренции строилась на непрерывном угнетении, дискриминации и ограблении самой многочисленной трудовой прослойки, которой и при Республике, и при тирании веками запрещалось создавать гильдии. Результатом являлась жуткая люмпенизация тосканских ширнармасс — а вокруг себя нищие ткачи, прядильщики, мойщики и чесальщики шерсти видели роскошные палаццо, загородные виллы и домовые храмы олигархических семейств, набитые бессчётными шедеврами. Мысль доминиканского монаха о более справедливом распределении богатств, об отказе от вопиющей, нарочитой роскоши, о доступных беднякам кредитах, не родилась на пустом месте, даже если у него не было ни состоятельной экономической доктрины, ни Сергея Гуриева, которому можно было бы поручить её написание.

Ужасаясь деяниям Савонаролы, стоит помнить, что другие игроки на той же политической сцене вытворяли вещи ничуть не менее чудовищные. Лично меня в истории Савонаролы очень занимает тот факт, что если власть Медичи всегда держалась на страхе жителей перед жестокими правителями, то проповедника из монастыря Св. Марка многие поддерживали вполне искренне, из убеждения. Никто в процветающую мастерскую Боттичелли вламываться с погромом не планировал, зато сам он принёс и сжёг на костре несколько своих работ, отказался на некоторое время от живописи, а в итоге за связь с проповедником до конца дней числился неблагонадёжным. Судя по тому, как быстро и решительно с его теократией покончили те же самые горожане, которые за разом раз проигрывали схватки за власть клану Медичи, серьёзным финансовым и политическим ресурсом Савонарола так и не обзавёлся, и в вожди прорвался скорее словом, чем вооружённым насилием — как Ленин у Пастернака, который управлял теченьем мысли, и только потому страной. А всё равно, сколько ни ломай голову над изгибами его биографии, всё же был он упырь упырём. Как Ленин — тот, что людоедствовал в жизни, а не топырил пиджак в поэме Пастернака.

Впрочем, вернёмся к «Безобразному Ренессансу». Осталось тут сказать, что все мои претензии (и некоторые чужие) к книжке профессора Ли — это вообще смешные мелочи, по сравнению с изъянами русского издания. Потому что русского перевода вообще не касалась рука корректора, редактора или специалиста в предметной области. Текст изобилует на каждой странице опечатками, описками и ляпами перевода, которые не только раздражают и мешают чтению, но подчас наносят ущерб содержанию: например, там, где датой рождения Бенвенуто Челлини указывается 1600 год, а смерти — 1571. Полезно, конечно же, читателю в случае таких непоняток лишний раз погуглить персонажа и узнать о нём сверх сказанного в книге. Но лучше б такое убиралось на стадии корректуры и редактуры. Потому что встречая в русском тексте новое для себя имя персонажа или топоним, трудно понять, действительно ты его впервые слышишь, или это просто опечатка в написании хорошо знакомого тебе имени.

Опять же, нагуглить дополнительные сведения о человеке или городе довольно сложно, если не располагаешь точным написанием имён собственных (не говоря уже о том, чтобы приводить их оригинальные латинские транскрипции). Когда с такой проблемой сталкиваешься в эховских расшифровках эфиров Басовской — понятно, что девочка, которая их набивает, не обладает эрудицией этой ведущей, и в Ферраре она никогда не была, поэтому каждый раз очень трогательно называет этот город «Феррари». Кстати, девочка иногда, встретив незнакомое имя, вроде Аттилы, лезет в Википедию и притаскивает оттуда биографическую справку, что уже прогресс. За расшифровки, благодаря которым все эфиры «Эха» можно читать, а не слушать, Алексею Венедиктову большое человеческое спасибо. А находить сравнимое количество опечаток в книге, за которую отдал 900 рублей — право же, несерьёзно.

Так что настоятельно рекомендую всем интересующимся читать книгу Александра Ли, но не в неряшливом русском переводе, а в английском оригинале. Благо он доступен и в Kindle, и в iBooks, и стоит его цифровая копия дешевле безграмотного русского издания. А подарочный русскоязычный гроссбух с красной нашлёпкой «лучшие продажи месяца» поверх ренессансной росписи на обложке, стоит дарить лишь человеку, про которого ты уверен, что он никогда не станет подаренное читать. Видимо, на таких подарках вся касса издания и делается.

PS. Приятным бонусом книги Александра Ли является то, что при гуглении её оригинального названия второй находкой выпадает совершенно восхитительный блог Ugly Renaissance Babies, никак с книгой не связанный. Несмотря на название, этот блог дарит много часов наслаждения поклонникам живописи той эпохи.
dolboed: (00Canova)
Страшно увлекательным вышел 4-й том акунинской «Истории Российского государства» (Bookmate, Озон, ЛитРес). Условно он охватывает один XVII век (так книга и озаглавлена), но фактически речь идёт об отрезке ещё более кратком. Действие начинается со смертью Бориса Годунова (царствование которого целиком уже описано в предшествующем томе), а заканчивается августовским переворотом 1689 года, положившим конец правлению Софьи. Так что повествованием охвачен временной отрезок всего в 84 года.

Если учесть, что действие первого тома начиналось до призвания условного Рюрика и завершалось приходом чингизидов (новгородская глава там захватывает вторую половину XIII века), можно было б удивиться такой «потере темпа» в акунинском рассказе. Но если просто попытаться перечислить все события, угодившие в короткий период с 1605 по 1689 год — самозванцев, поляков, шведов, гражданскую войну, смуту, семибоярщину, ополчения, избрание Романовых, легендарное правление Тишайшего, раскол, объединение с Украиной, стрелецкий бунт, хованщину, освоение Сибири — в самом деле, XVII век в российской истории был беспримерно богат значимыми событиями. А беда с большинством этих событий — в том, что общепринятая их трактовка во все последующие времена (царские, советские, нынешние) всегда опиралась на грубые подтасовки достоверно известных исторических фактов в угоду текущей политической конъюнктуре.

Конечно, до Промокашки-Мединского никто и никогда с таким бесстыдством публично не провозглашал, что фальсификация родной истории является первоочерёдной государственной задачей, но жульничала с этим периодом всякая российская власть, подгоняя факты под свои нужды и вымарывая «неудобные» эпизоды родной истории целыми томами. XVII век, будучи, наверное, самым запутанным периодом в истории Московского государства, стал главным полигоном для этих фальсификаций.

Официальная историография дома Романовых требовала замалчивать роль патриархов этого самого дома в обслуживании интересов самозванцев и интервентов. Зато избрание Михаила Романова на царство подавалось как чудесное спасение Отечества от погибели. Кстати сказать, и популяризация сомнительной версии о том, что Лжедимитрия I звали Григорием Отрепьевым — в точности такой же неуклюжий политический пиар, как и его собственная версия о царском происхождении. Отрепьев действительно существовал, но Лжедимитрием он не был. Ни первым, ни вторым, ни третьим. Если для кого-то это сюрприз — напомню, что трагедия Пушкина является художественным произведением, совместным продуктом авторского вымысла и государственной цензуры.

Советская власть начала ревизию XVII века с запрета оперы Глинки «Жизнь за царя», повествующей о чудесном спасении юного Михаила Романова от польских интервентов. Позднее большевики просто переписали либретто и тексты этой оперы, приспособив их к своим текущим нуждам. В исходном немецком либретто крестьянин спасал царя от несуществующих польских киллеров; в переработанном советском варианте крестьянин спасал родную Кострому от никогда не посягавших на неё иностранных захватчиков. Оба варианта сюжета пользовались большим успехом в гитлеровском Берлине 1939 года, где на пике советско-нацистской дружбы против Польши одновременно давались две версии постановки: московская и дореволюционная. Акунин про это не пишет, но есть очень хорошее исследование в Коммерсанте, посвящённое разбору всего сусанинского мифотворчества.

Эпизоды схватки боярских кланов за власть и деньги (вроде «восстания Ивана Болотникова») в советской школе преподавались как классовая борьба угнетённых трудящихся против угнетателей. По сей день в 18 городах бывшего СССР улицы и переулки носят имя этого союзника польского короля Сигизмунда III — в частности, Болотниковская улица в Москве названа в его честь. Трудно не заметить некоторой шизофреничности советской историографии, в которой Болотников, боровшийся за воцарение в Москве польского королевича, и теми же поляками умученный Сусанин одновременно оказались народными героями.

В нынешнюю эпоху гоп-стопного переосмысления всей российской истории как многовекового конфликта «наших» с «ненашими» про Ивана Болотникова уже не вспоминают, зато вовсю пропагандируется миф о чудесном изгнании из России «иностранных оккупантов»… В недавнем блокбастере «1612: хроники Смутного времени», призванном подкрепить эту трактовку богатым видеорядом, ключевая роль в избавлении Отечества от оккупантов уделена Церкви и… единорогам. Разумеется, о роли шведов в победе над поляками сегодня вспоминают так же редко, как и в советские, и в царские времена...

Чтобы стряхнуть с ушей всю политизированную лапшу про знаковые события XVII века, и разобраться в сути тогдашних процессов, нужно, для начала, просто восстановить фактологическую канву. Необязательно по результатам этого восстановления фактов картина минувшего прояснится — скорее она даже наоборот запутается, потому что история — штука сложная. Но тем она и интересна и поучительна, в отличие от позднейших мифов, сочинённых жуликами и неучами по заказу партии и правительства.

Поэтому так увлекательно вместе с Акуниным разбираться: кто и почему брал Москву, осаждал Смоленск и Троицкую лавру, как удалось поочерёдно трём Лжедимитриям сделать так, чтоб в них признали убиенного в 1591 году царевича, почему и сколько раз изменяли своей присяге ключевые действующие лица эпохи (и что в те времена считалось «изменой»). Был ли законной властью России Василий Шуйский, а если не он, то кто. Какое государство пыталась выстроить царевна Софья, и почему она в итоге не усидела на троне. Кому интересно заново разбираться во всём этом клубке противоречий — тем настоятельно рекомендую читать четвёртый том «Истории» Акунина. Потому что там максимум фактов и минимум пристрастных интерпретаций. Занимать сторону в усобицах XVII века — занятие непродуктивное. А вот понимать, кто с кем и за что боролся — и полезно, и познавательно.
dolboed: (00Canova)
Экспертов читающее человечество заслуженно ненавидит за то, что они считают собственным долгом постоянно делать прогнозы, как если б и впрямь знали будущее. А всякий раз, когда пора бы, по-хорошему, ответить за несбывшееся предсказание, они вместо этого спешат сделать новый прогноз, совершенно забыв и простив себе прежний.

Тем приятней отмечать редкие исключения из этого универсального (от нефти до культуры) правила.

25 сентября 2015 года, в самом конце довольно-таки недоброй и разносной рецензии в «Медузе» на роман Петра Алешковского «Крепость», критик Галина Юзефович вдруг написала:

Если «Крепости» присудят большую и важную отечественную литературную премию (в следующем году именно так, скорее всего, и случится) — это будет только справедливо.

Летом 2016 года «Крепость» с 4 очками от жюри не добралась даже до короткого списка номинантов «Национального бестселлера». Премию «Нацбест» получила потрясающая историческая хроника «Зимняя дорога» Леонида Юзефовича, которую назвать «бестселлером» можно лишь в порядке издевательства (тираж первого издания — 3000 экземпляров). Но это реально бездонный и эпический текст о высокой и бессмысленной трагедии русско-советского ХХ века, выдержанный в идеально бесстрастной повествовательной манере, от чего читать его еще горше, страшней и увлекательней.

А потом пришла зима, и в первый её день были объявлены лауреаты «Русского Букера». «Зимняя дорога», считавшаяся и здесь фаворитом, была отмечена грантом в 750.000 рублей, на английский перевод и его издание в Великобритании. А главный приз — большую и важную отечественную литературную премию — получил Пётр Алешковский за роман «Крепость», в строгом соответствии с предсказанием Галины Юзефович, сделанным 14 месяцев назад.

В ближайший вторник в Доме Пашкова будут объявлены лауреаты «Большой книги». В числе претендентов — и «Крепость», и «Зимняя дорога», а также несколько важных текстов, которые номинировались на предыдущие премии, но наградами пока не отмечены. Читательское голосование «Большой книги» завершилось 29 ноября, в тройку победителей вошли Людмила Улицкая с «Лестницей Якова», Мария Галина с «Автохтонами» и Водолазкин с «Авиатором». Всего академикам, входящим в жюри «Большой книги» предстоит выбрать трёх лауреатов из 11 номинантов короткого списка. Помимо пяти перечисленных книг, на премию претендуют романы Алексея Иванова, Александра Иличевского, Сергея Солоуха.

Вот бы какой-нибудь эксперт не побоялся угадать результат и этого голосования.
dolboed: (reading)
Мой герой был трусом. Точнее сказать, часто считал себя трусом. Или, ещё точнее, находился в ситуации, в которой не быть трусом просто невозможно. Вы или я, оказавшись на его месте, тоже были бы трусами, а если б решили занять противоположную позицию — встать в позу героя — то это было бы с нашей стороны крайне глупо. Те, кто в открытую в те дни воспротивились власти, были убиты, а члены их семей, друзья и сотрудники, подверглись унижению, отправились в лагеря, или тоже были казнены. Так что трусость в те дни была единственным разумным выбором.

Так начинается колонка 70-летнего английского писателя Джулиана Барнса, опубликованная 30 октября в газете The Guardian. Посвящена она его последнему роману — «Шум времени», про Дмитрия Шостаковича. На английском книга вышла в 2015 году, а недавно издана по-русски в очень достойном переводе Елены Петровой (Озон, ЛитРес, Букмейт). Если вы её каким-то чудом до сих пор не прочитали — то, по меткому выражению героини Люси Лю из первого «Киллбилла», now is the fucking time. Потому что этот, пожалуй, важнейшая книга про наше время, нашу жизнь и нашу цивилизацию, за много последних лет. И это очень русская книга, хоть и написана по-английски. Читается она примерно за два часа, хотя столько же потом можно потратить на примечания.

Пишу об этом потому, что в начале декабря сам Джулиан Барнс приезжает в Москву, и мне известно как минимум о двух его запланированных встречах с читателями. Первая вроде бы состоится в 14:00 в помещении книжной лавки «Читай город» в ТРЦ Европейский (проверить сложно, ибо сайт у них лежит), вторая — в формате открытого интервью с Юрием Сапрыкиным — пройдёт в субботу 3 декабря в 17:00 в киноконцертном зале ЦДХ, в рамках ярмарки non/fictio№18. Там нужно довольно муторно регистрироваться, но 749 человек уже успели это сделать, поэтому советую озадачиться этим вопросом сейчас, чтоб не вышло как с Ватиканской Пинакотекой в Третьяковке.
dolboed: (0charmander)
Вчера в Москве объявлены лауреаты премии «Просветитель» за 2016 год. Она вручается с 2008 года за лучшую научно-популярную книгу в естественнонаучной и гуманитарной сфере.

В номинации «Естественные и точные науки» премию 2016 года получил бестселлер биолога Александра Панчина «Сумма биотехнологии» (Озон, Литрес, Bookmate), выпущенный минувшей весной издательством CORPUS. Жанр книги — руководство по борьбе с мифами о генетической модификации растений, животных и людей. В ней рассказывается о тех самых ГМО, которыми сегодня на родине «мичуринской агробиологии» пугают детей и взрослых, как 80 лет назад уже пугали генетикой, хромосомами, менделизмом-морганизмом.

В книге Панчина подробно и аргументированно, со ссылками на специальную литературу, излагается современный научный взгляд на генную инженерию. Объясняются конкретные механизмы вмешательства учёных-теоретиков и селекционеров-практиков в генетический код живых организмов, сферы практического применения ГМО сегодня и в будущем. В чём смысл генной модификации организмов, как она работает в сельском хозяйстве и медицине, что с помощью этих методик сегодня уже достигнуто, что в работе, а какие сферы применения генной инженерии пока обсуждаются лишь в теоретической плоскости. Задаются в книге и такие вопросы, ответ на которые науке сегодня ещё не известен.

Упорно и терпеливо учёный разбирается со всей той псевдонаучной мифологией, которая лежит в основе популярных у обывателя страшилок и теорий заговора насчёт генной инженерии. Подробно рассматриваются основные публикации о возможных опасностях ГМО для организма, вышедшие за последние 20 лет: труды Жиля-Эрик Сералини, Юэна и Пуштаи, Ванессы Прескотт, Xu W. и коллег. В отличие от многих ораторов, ссылающихся в СМИ на данные этих исследователей, Панчин изучал и сами работы, и научную дискуссию, которую они породили. Так что может рассказать — и рассказывает — что там на самом деле было сказано, и какое научно-практическое значение могут иметь их выводы. В общей сложности список литературы, использованной в «Сумме биотехнологии», насчитывает 514 названий. Правда, статей о том, как Госдеп и «Монсанто» с Bayer внедряют ГМО в России с целью геноцида славян в этом списке нет.

NB. Производство и распространение ГМО в России запрещено Федеральным законом №358. Этот закон принят Думой 24 июня 2016 года, одобрен Совфедом 29 июня, подписан Путиным 3 июля, и вступил в законную силу на следующий день, 4 июля с.г., по факту официальной публикации. Распространение правдивых научных знаний о современных достижениях генной инженерии в России пока не запрещено.
dolboed: (00Canova)
История гибели писателя и философа Александра Радищева, умершего от отравления царской водкой в ночь с 24 на 25 сентября 1802 года, не менее загадочна, чем вся хроника его преследований.

Более или менее общепринятая версия сводится к тому, что царской водкой он отравился намеренно, впав в депрессию после того, как его шеф по законодательной комиссии при Госсовете, граф Завадовский, пригрозил вольнодумцу повторной ссылкой в Сибирь. Этой версии, в частности, придерживается в своём биографическом очерке Пушкин. Как и «Путешествие» Радищева, пушкинский очерк 1836 года был запрещён цензурой. Но стоит отметить, что ни на каком твёрдом знании о замыслах Радищева и его мотивах Пушкин не основывается, а возражений против его объяснения тоже достаточно. Начать с того, что граф Завадовский и Сибирью не заведовал, и прямо подчинялся Александру Воронцову, могущественному покровителю Радищева при дворе. А Александр I совершенно явно не собирался никуда Радищева ссылать, наоборот — вернул в столицу и привлёк к законодательному процессу как знакового либерала эпохи. Так что в реальности никакой Сибирью там не пахло.

По другой версии, Радищев выпил приготовленную сыном царскую водку случайно и по ошибке, думая, что в стакане находится вода.

Ещё пара версий говорит о том, что Радищев к 53 годам страдал хроническим душевным (и, скорее всего, телесным) недугом. То есть он мог выпить яд либо в помутнённом состоянии сознания, либо просто для того, чтобы положить конец своим страданиям от долгой и разрушительной болезни, на которую намекает в тексте «Путешествия».

Точного ответа на этот вопрос мы, вероятно, никогда не узнаем, хотя при агонии Радищева присутствовали и его сын, и присланный императором лейб-медик. Зато известна официальная версия, сводящаяся к тому, что Радищев скончался от чахотки, она же туберкулёз. И к этой версии со всем уважением отнеслась официальная церковь: писатель был отпет и похоронен на Волковом кладбище по православному обряду.

С преследованиями Радищева после выхода «Путешествия» история тоже довольно неоднозначная. С одной стороны, известно, что Екатерина II, изучив книгу, обозвала автора «бунтовщиком хуже Пугачёва», а Уголовная палата осудила его на смертную казнь, причём этот приговор был утверждён и Сенатом, и Советом.

С другой стороны, Радищев до этого издавал «Путешествие» три года подряд, и на вполне законных основаниях. Сперва отрывок вышел в журнале «Живописец», затем на публикацию книги целиком было в 1789 году получено разрешение столичного обер-полицмейстера Рылеева — книга вышла в 1790 году и приобрела популярность раньше, чем власть спохватилась и начала преследовать автора.

Другой вопрос, что Радищев цензуру обманул, и все самые жёсткие обвинения власти внёс в текст уже после получения разрешение на издание. Но всё-таки перспектива смертной казни изначально не выглядела по тем временам реалистично. Мало того, что сама Екатерина II пересмотрела наказание писателя — она заменила её не каторгой, как предусматривалось Уложением о наказаниях, а ссылкой. Куда Радищев сперва отправился как арестант под конвоем, но буквально назавтра условия его путешествия серьёзно изменились. По всему пути его следования до Илимского острога граф Воронцов просил местные власти оказать Радищеву содействие. Губернатор Иркутска принял Радищева как дорогого гостя, и держал при себе до тех пор, покуда в Илиме для него строился дом. В этот дом к нему приехала свояченница, с которой он стал жить как с женой, и у них родилось трое детей. Стоило Екатерине умереть, как Павел I тут же разрешил Радищеву вернуться из Сибири в своё имение под Калугой. А после смерти Павла его сын Александр I сразу призвал писателя в столицу.

Но самое удивительное в судьбе книги «Путешествие из Петербурга в Москву» — что советская власть, хоть и включила это сочинение в школьную программу, широко распространять саму книгу очень долго не хотела. В школьных хрестоматиях использовался довольно ничтожный отрывок, дающий слабое понятие о полном тексте. Целиком «Путешествие» стало нормально издаваться в СССР лишь в 1970-х годах. Возможно, к той поре в Советском Союзе просто закончились цензоры, способные прочитать и понять этот текст.
dolboed: (христианский младенец (тм))
Всех поклонников творчества В.О. Пелевина поздравляю с тем, что его новая книга «Лампа Мафусаила» пару дней назад вышла в цифре и в аудиоформате одновременно с бумагой.

Спешу предупредить тех, кто уже побежал покупать, о некоторой специфике раннего издания.

Как известно, в ЛитРесе электронные книги доступны купившему их читателю во всех популярных файловых форматах. В сегодняшнем случае это не так. Купленного в первые дни Пелевина можно читать только в приложении Read! на мобильных устройствах или во встроенной читалке магазина на сайте litres.ru. Никаких вам iBooks, Aldiko и Kindle, никаких FB2, RTF и HTML-форматов. Это, может быть, плохая новость для читателей вроде меня, любящих любой текст преобразовать в EPUB, положить его на iCloud и читать в iBooks. Но вдогонку есть и хорошая новость: буквально со дня на день каждый владелец нынешней лимитированной версии получит право на все форматы, которые ему пока недоступны.

Могу себе представить, что некоторое количество иностранных читателей (а также российских читателей, но с аккаунтами в нерусском iTunes) захочет впервые в жизни зарегистрироваться на LitRes, чтобы купить там эту книгу.

Подсказываю очень забавный лайфхак про этот магазин.

LitRes торгует книгами через сайт и приложение. Через сайт можно платить им и картой, и платёжной системой, но цены будут российские и в рублях. При покупке книг через приложение деньги списываются с баланса iTunes — никто при этом не вспоминает о том, что у Вас есть аккаунт в самом ЛитРесе, и на нём лежат ваши кровные рубли. При этом, если приложение сочтёт вас иностранцем, то цены оно вам выкатит примерно вдвое против российских. Скажем, тот же новый Пелевин россиянину продаётся за 299 рублей (они же $4,67), а условному иностранцу — за $9,99, что составляет порядка 638 рублей сегодняшними деньгами. К юрисдикциям это всё не имеет никакого отношения. Любой иностранец может спокойненько закупаться книгами за рубли через сайт магазина, по нормальной цене. Это не только вдвое дешевле, но и в 11 раз удобнее. Потому что купив книгу в приложении, ты только в самом этом приложении сможешь её читать. А купив книгу на сайте, получаешь ссылки для скачивания в 11 форматах на свой свободный выбор. Пользователю iOS логично сразу скачивать EPUB в свой Dropbox, и тут же добавлять его в свою библиотеку iBooks, после чего он сразу же станет доступен на всех устройствах ябловой экосистемы, с синхронизацией любых закладок, пометок и текущей точки чтения между всеми девайсами, от настольного компа до iPod Touch.

PS. Очень забавно, хоть и несколько топорно, отработал инфоповод с выходом новой пелевинской книжки читательский клуб Bookmate, которому издательство Эксмо (владеющее магазином ЛитРес), разумеется, не разрешило раздавать новый роман своим абонентам с первого дня за бесплатно. Потом разрешит, конечно («Смотритель», например, там уже есть), но пока что у ЛитРеса эксклюзив на новинку. Чтобы никто не ушёл обиженным, в Bookmate ещё месяц назад выложили «книгу» под названием «Лампа Мафусаила», длиной в один экран. Это просто незлобивый фанфик ни о чём, написанный исключительно для того, чтоб освоить чужой поисковый траффик. Если ищете последнего Пелевина, а не пример беспонтового SEO на его популярности, по этой ссылке кликать незачем.

Update: обещанное выкладывание книги во всех файловых форматах уже случилось.
dolboed: (cash)
Издательство «Эксмо» в начале августа подало в Роспатент заявку на регистрацию охраняемого товарного знака «#ЯНеБоюсьСказать». Согласно документу, компания намерена получить исключительное право использования товарного знака в двух классах международной классификации товаров и услуг (МКТУ) — 16 (бумага, картон и изделия из них) и 41 (обеспечение учебного процесса).

Рассказывают, что заявка каким-то образом связана с планами издательства выпустить весной 2017 года книгу с названием «#ЯНеБоюсьСказать» — по мотивам известного флэшмоба в Фейсбуке. Но вообще-то для выпуска книги регистрировать одноимённый товарный знак совершенно не требуется — ни издателю, ни автору, ни распространителю книги. Единственное известное применение охраняемому товарному знаку — это судиться за запрет его использования другими лицами, отличными от законного владельца.

С кем собралось судиться издательство, когда получит свидетельство в Роспатенте (через год-полтора после подачи заявки), мне трудно себе представить. Смысл и судебные перспективы подобной тяжбы остаются для меня загадкой. Могу лишь отметить, что в Америке такой фокус у них бы не проканал. Там в патентном праве существует понятие prior art. В обязанности регистрирующего ведомства (US Patents and Trademarks Office) не входит проверка оригинальности и уникальности входящих заявок, но когда дело доходит до судебного разбирательства, то именно этот вопрос становится центральным. Если ответчик может в суде доказать, что роман «Война и мир» написан и издан до того, как кому-то пришло в голову зарегистрировать это словосочетание в качестве своей эксклюзивной интеллектуальной собственности — иск отклоняется, права истца признаются не подлежащими охране, а то свидетельство, на основании которого был подан иск, объявляется недействительным.

В 1990-е годы несколько ИТ-компаний и телекомов в разных странах посещала светлая мысль объявить своей охраняемой интеллектуальной собственностью некоторые особенности функционирования Интернета — то символ @ в адресах электронной почты, то возможность сохранения страниц с удалённого сервера командой Save As… И все эти иски закончились ничем, именно из-за лёгкой доказуемости существования prior art — примеров того, как оно всё использовалось другими людьми до регистрации патентной заявки. По той же причине компания Apple не смогла в 1980-е годы запретить ОС Windows, нарушавшую патент на многооконный интерфейс: сразу же вспомнилось, что сами создатели Apple OS подсмотрели его на мэйнфрэймах в исследовательском центре Xerox PARC. То есть бумажка с печатью USPTO — это, конечно, хорошо, но важнее всё-таки фактическое авторство.

Возможно, в России это всё устроено иначе. Но помню, что лет 15 назад, когда на рынке доменных имён активничали мутные адвокатские конторы, промышлявшие сквоттерством, их юристы писали большие простыни о том, как «правильно» наладить «обратный захват» существующих доменов за счёт регистрации одноимённых торговых марок задним числом. Они уверяли, что если застолбить в Роспатенте названия «Лента.Ру» или «Яндекс.Ру» — можно будет потом отсудить на этом основании домены у Ленты и Яндекса. Однако дальше теоретических простыней на сайтах и в форумах дело не пошло. Я не помню ни одного доменного имени, отсуженного в России за счёт «обратного захвата». Повидимому, дальше адвокатских фантазий там дело не пошло. И идея судиться с помощью российского товарного знака «#ЯНеБоюсьСказать» с десятками тысяч женщин, успевших написать под ним посты в Фейсбуке, выглядит такой же фантастической. Особенно если учесть, что придумала этот хэштег украинка, а юрадрес Фейсбука в Калифорнии…
dolboed: (0лева 2011)
Сегодня — день рождения моего друга [Bad username or site: letaet title= @ livejournal.com], писателя, журналиста, бессменного главреда НьюсРу.Ко.Ил.
Самоиздательская система Ридеро поздравила его досрочным выпуском в интернет-магазины книги «Дети Грауэрмана», которую Евгений Серафимович написал совместно со своим отцом, [Bad username or site: erik-finkel title= @ livejournal.com].

Книга, жанр которой обозначен как «роман-рассказа», повествует о людях, родившихся в роддоме имени Грауэрмана, где родились и оба автора, и ваш покорный слуга:

Из этой колыбели: младший сын Сталина Василий и приемный сын вождя народов Артем Сергеев — оба дослужились до генеральских погон, поэт Булат Окуджава и писатель Юрий Трифонов — их отцы были расстреляны в 1937—1938 годах, творческий дуэт Александра Ширвиндта и Михаила Державина тоже «зародился у Грауэрмана», отсюда родом весельчак Григорий Горин (Офштейн) и фантазер Кир Булычев (Можейко), режиссер Марк Захаров и его любимый «Бендер» Андрей Миронов (Менакер), режиссеры Олег Ефремов и Борис Грачевский, актеры Александр Збруев и Вера Глаголева, создатели «Ну, погоди» Александр Курляндский и Феликс Камов (Кандель), поэты [Bad username or site: levrub title= @ livejournal.com] и Сергей Гандлевский, танцор Андрис Лиепа и хореограф Азарий Плисецкий, пианист Николай Петров и певица Ирина Архипова, адвокат Генрих Падва и правозащитница Сусанна Печуро, журналист Владимир Молчанов и редактор Алексей Венедиктов, «[Bad username or site: dolboeb title=долбоёб @ livejournal.com]» Антон Носик и «самизнаетекто» [Bad username or site: tema title= @ livejournal.com].

Электронная версия «Детей Грауэрмана» с сегодняшнего дня доступна
на ЛитРесе
в Амазоне
в ОЗОНе

Цена в 400 рублей может кому-то показаться конской — но давайте считать, что это подарок автору на день рождения. ;)
dolboed: (candle)

Когда умирает старый человек, в наших краях поминки проходят оживленно. Люди пьют вино и рассказывают друг другу веселые истории. Обычай не разрешает только напиваться до непристойности и петь песни. Хотя по ошибке кто-нибудь иногда и затянет застольную, но его останавливают, и он смущенно замолкает.

Когда умирает старый человек, мне кажется, вполне уместны и веселые поминки, и пышный обряд. Человек завершил свой человеческий путь, и, если он умер в старости, дожив, как у нас говорят, до своего срока, значит, живым можно праздновать победу человека над судьбой.

А пышный обряд, если его не доводить до глупости, тоже возник не на пустом месте. Он говорит: свершилось нечто громадное – умер человек, и, если он был хорошим человеком, это отметят и запомнят многие.


Фазиль Искандер (6 марта 1929, Сухуми — 31 июля 2016, Переделкино)
dolboed: (0гонь)
Желающим разобраться в истоках и перспективах развития Карабахского конфликта настоятельно рекомендую книгу «Чёрный сад» британского исследователя Томаса де Ваала. Исходная редакция создавалась в начале нулевых, с тех пор вышел ряд переизданий. Последняя английская версия, выпущенная в NYU Press летом 2013 года, доступна во всех электронных книжных, но дешевле всего покупать почему-то в Google Books за 564 рубля. Русскую версию в легальной электронной форме найти не удалось, хотя на пиратских и исследовательских сайтах она достаточно широко доступна.

Эта книга очень хороша и полезна тем, что автор, британский журналист, смотрит на конфликт со стороны, не пытаясь найти в нём правых и виноватых. Обе стороны в конфликте не могут быть одинаково правы, но обе могут быть одинаково неправы, — замечает автор, книга которого основана на 120 интервью с участниками и жертвами карабахской войны, уже затянувшейся к этому дню больше, чем на четверть века. На мой взгляд, это очень важная книга для понимания того, как два народа сделались заложниками национального конфликта, и почему за последние 22 года ни одна попытка примирения не увенчалась успехом.

Приведу оттуда целиком одну главу, посвящённую истории Шуши, её армянских и азербайджанских жителей.

Глава 3. Шуша. Рассказ о соседях

Альберт и Лариса Хачатурян пьют чай в своем саду среди склонившихся к земле цветов и смотрят на развалины старой школы. Они похожи на людей, спасшихся после землетрясения.

Дом Хачатурянов в верхней части Шуши – одно из немногих уцелевших зданий в этом городе. Гуляя в
тени яблонь и дубов, которыми засажены улицы этого некогда процветающего города, я проходил мимо обгоревших каркасов пустующих старых особняков с балконами. Шуша (армяне называют ее Шуши), расположенная над ущельем высоко в горах в центральной части Карабаха, когда-то была одним из крупнейших кавказских городов и славилась своими театрами, мечетями и церквами. Теперь в разрушенном почти полностью городе живет лишь горстка людей; вдоль опустевших улиц стоят разоренные дома. И разрушения эти принесло с собой не землетрясение, они – дело рук человеческих.

Хачатуряны – из немногих оставшихся в Шуше коренных жителей. Это было небольшое армянское меньшинство в преимущественно азербайджанском городе. В феврале 1988 года, когда карабахские армяне начали кампанию протеста, шушинские азербайджанцы испугались. "Никто не спал," – вспоминал Захид Абасов, работавший тогда в горисполкоме. Шушинские армяне, такие, как Лариса и Альберт Хачатуряны, испугались вдвойне. Они были учителями, и при советском режиме им жилось довольно неплохо. У них было много друзей и коллег-азербайджанцев.

Но в 1988 году Хачатуряны вдруг оказались членами особенно уязвимой социальной группы: говоря точнее, они были армянами, живущими в азербайджанском городе, расположенном в преимущественно армянской области на территории Азербайджана. От кого им можно было ждать защиты? Их история – да и история Шуши в целом – это рассказ о том, как советские соседи сначала стали бояться друг друга, а затем и воевать друг с другом.

Шуша не знала социально-экономических проблем Сумгаита. И поначалу между обеими этническими общинами города не было вражды. Но сумгаитские погромы февраля 1988 года немедленно привели к росту напряженности, которая стала быстро нарастать, когда в Нагорный Карабах начали прибывать беженцы – сначала армяне из Сумгаита, а затем азербайджанцы из Армении.

В Шуше пламя вражды разгоралось медленнее, – возможно, в силу годами укреплявшегося взаимного доверия. Взрыв произошел в сентябре 1988 года, когда все армяне в считанные дни были изгнаны из Шуши, а все азербайджанцы – из Степанакерта. В разговоре со мной Альберт вспоминал тот день, когда он вернулся домой и застал толпу, топчущую его сад и крушащую имущество:

"Мы думали, что все решится мирно. Было очень трудно, потому что Шуша город небольшой. Мы все друг друга знаем, мы все приятели, мы ходили друг к другу на свадьбы и похороны. Я вхожу и вижу, как портной Гусейн крушит мою веранду. Я спрашиваю: "Гусейн, что ты делаешь?" А я ведь устроил в партию его зятя. Он, не сказав ни слова, развернулся и ушел".

С конца 1988 до начала 1992 года, уже после того, как армяне покинули город, Шуша оставалась непокорным азербайджанским форпостом в самом сердце Нагорного Карабаха, оказавшегося под контролем армян. Когда в 1992 году, уже после развала Советского Союза, в регионе развернулись полномасштабные боевые действия, армянские войска в конце концов овладели Шушой. Шушинские армяне, подобно Хачатурянам, вернулись в город, который вновь стал их родным домом – хотя и полностью разоренным.

Когда Хачатуряны пьют чай в своем саду, им видно разрушенное здание, в котором оба проработали много лет. Неоклассическое реальное училище, Realschule, являет собой печальное зрелище. В этом трехэтажном здании, построенном в 1906 году, когда-то училось четыреста детей, ее заканчивали все отпрыски местной буржуазии, а выпускники уезжали в Москву и Санкт-Петербург учиться в университетах. Сегодня величественный фасад школы с тремя рядами выжженных окон похож на пустой блок таблеток с выдавленными ячейками. Когда мы вошли в здание, в глаза бросилась сохранившаяся на мраморном полу у входа надпись: латинское приветствие "Salve". Полукруглая лестница из розового мрамора вела наверх, к засыпанным щебенкой лестничным площадкам и коридорам, где сквозь каменные плиты пола пробивалась трава.

Чтобы воссоздать историю Шуши, мне пришлось ездить туда и обратно между самим городом в контролируемом армянами Карабахе и Шушой в изгнании – азербайджанской общине города, нашедшей пристанище в других городах Азербайджана. Две части древнего города оказались насильственно разлучены, – сначала боями, а потом линией прекращения огня.

Я начал свое исследование на каспийском побережье Азербайджана, в санатории, на ступеньках которого большими белыми буквами было выведено слово "ШУША". Между окнами были протянуты длинные веревки, на которых сушилось белье. В 1992 году тысячи шушинских азербайджанцев были выброшены войной в этот старый приморский курорт, расположенный к северу от Баку в засушливой песчаной местности. Лишь несколько высоких сосен напоминают им родные карабахские леса.

Семья Джафаровых живет в темной комнате с грудой подушек и одеял. Они рассказали мне, что их сын Чингиз был убит армянами 8 мая 1992 года во время штурма Шуши. Когда я спросил у них о жизни в советское время, то услышал слова, которые слышал десятки раз от людей с обеих сторон: "Мы раньше с армянами жили нормально". Разрушительный вирус ненависти проник в их души извне, а не зародился внутри.

Лучший друг Чингиза Заур – приятный мужчина с густыми усами и фигурой регбиста – вошел в комнату Джафаровых хромая и опираясь на палку. Он рассказал, что весной 1992 года служил в милиции и в числе других азербайджанцев защищал город. За шесть недель до решающего штурма Шуши армянскими войсками, рядом с ним разорвался снаряд "Града", и ему осколками изувечило ноги. Зауру ампутировали левую ногу, и, прежде чем встать с больничной койки, он перенес двадцать две операции. У него нет постоянной работы, и большую часть времени он проводит в переполненном санатории. "Приближается лето, и месяца через три-четыре мы будем умирать от жары. Мы же горцы, мы не привыкли к такой жаре. Вот когда мы начинаем сильно тосковать по родным местам".

У Заура когда-то было два близких друга-армянина. Они выросли вместе на одной улице, которая бежит вниз от мечети. Они вместе играли в волейбол и футбол, помогали друг другу покупать вещи на черном рынке. Когда Заур пошел в армию, один из его армянских друзей заплатил за его стрижку в парикмахерской, в знак пожелания ему удачи. "Я все время боялся увидеть Вигена или Сурика в прицел моего автомата. Я даже видел кошмары по ночам", – вспоминает он.

Заур ввел меня в круг шушинских азербайджанцев в изгнании. Известие о том, что я собираюсь совершить поездку в их родной город, взволновало их. Среди моих новых знакомых оказался адвокат Юсиф. Ему было лет тридцать-сорок, и во всем его облике: тихом голосе, тонких черных усах, грустных глазах, – ощущалась какая-то чеховская печаль. Он был более замкнутым и ожесточившимся, чем Заур. Юсиф признался, что только совсем недавно нарушил данный им обет не жениться до тех пор, пока его город не будет освобожден от армян. Юсиф просил меня узнать, что сталось с его домом. На клочке бумаги он нарисовал план и подробно объяснил, как найти его дом в городе.

Весной 2000 года в полуразрушенной Шуше проживало менее трех тысяч человек – примерно одна десятая часть его прежнего населения. Большинство составляли неимущие армянские беженцы из Азербайджана. Возле облицованного мрамором источника в очереди за водой стояли люди с ведрами в руках. Среди них было лишь два местных старожила, которые знали город.

Я подумал, что, скорее всего, друзей Заура в городе не осталось. Однако вскоре меня подвели к четырехэтажному дому рядом с церковью, где представили коренастому мужчине с густыми усами и большими черными глазами. Это был друг Заура Виген. Пока я объяснял цель своего появления, его жена приготовила нам кофе.

Поначалу Виген был озадачен, но потом очень обрадовался, узнав, что я принес ему привет от Заура, с которым он не виделся уже десять лет. "Как там его семья? – спросил Виген. – У него, кажется, отец умер". Война на мгновение была забыта, поскольку его интересовали новости и сплетни о старой Шуше, но я не мог сообщить ему ничего особенного. Он уже знал, что его старый друг потерял ногу: "Я воевал в районе Мартакерта", – сказал Виген. Я услышал по рации голос одного знакомого из Шуши. Я настроился на их частоту, мы разговорились, и он рассказал, что Заура ранили". Шушинский "уличный телеграф" заработал через линию фронта. Некоторые "враги" по-прежнему оставались друзьями.

Я рассказал ему, как Заур боялся увидеть в прицел своей винтовки лицо друга, и Виген с улыбкой заметил: "И я боялся того же". Будущее он оценивал достаточно трезво. Ведь он все-таки тоже прошел войну и теперь работал на правительство сепаратистского квази-государства в Нагорном Карабахе. Смогут ли шушинские азербайджанцы вернуться в город? Кивнув в сторону своего шестилетнего сына, Виген сказал: "Думаю, его поколение успеет повзрослеть, прежде чем такое случится".

Мое следующее задание представлялось более сложным. У меня было мало надежды найти в разрушенном городе дом Юсифа. И тем не менее, через несколько дней я вместе с двумя приятелями-журналистами отправился на поиски. Мы разыскали бывшего соседа Юсифа, который вспомнил его и проводил нас к четырехэтажному жилому дому. Почти все квартиры в доме были сожжены, но в пяти-шести жили люди. Квартира 28, где раньше жил Юсиф, оказалась среди уцелевших. С балкона второго этажа (наверно, это был его балкон) смотрела темноволосая армянка.

Ее звали Ануш. Она позвала нас наверх. Извиняясь, мы стали объяснять причину нашего прихода. Наш неожиданный визит ее сильно взволновал – что неудивительно – но она все равно пригласила нас войти. Ануш работала учительницей, ей было столько же лет, сколько и Юсифу – чуть за тридцать. Пока мы, сидя на диване, слушали рассказ Ануш о том, каким образом она оказалась в этой квартире, ее дочка сварила нам кофе. Это была еще одна история жизни, исковерканной войной. Шуша еще горела, когда она приехала сюда 10 мая 1992 года, то есть меньше, чем через двое суток после того, как Юсиф с отцом покинули город.

Новые власти Карабаха убеждали людей, оставшихся без крыши над головой, перебираться в Шушу, и надо было действовать быстро, потому что мародеры могли спалить весь город. Ануш была идеальным кандидатом на получение нового жилья: три месяца назад она лишилась квартиры в Степанакерте, когда в ее дом попал снаряд "Града", выпущенный из Шуши, а перед этим ее дом в родной деревне был сожжен во время наступления азербайджанцев. Вот она и заняла квартиру номер 28, которая стала ее единственным домом. "Дверь была не заперта, все вещи вынесены", – объяснила она. Мы поспешили успокоить ее, сказав, что пришли вовсе не за тем, чтобы предъявить права прежнего владельца или оспорить ее право здесь жить. Но тяжелый и не имевший ответа вопрос: "Кому принадлежит этот дом?" – все равно повис в воздухе.

Всю стену от пола до потолка в гостиной новой квартиры Ануш занимала огромная фоторепродукция русского осеннего пейзажа. Это была типичная картина, которую можно встретить в миллионах советских квартир: группа серебристых березок с красными и золотыми листьями на фоне северного леса. Ануш обратила наше внимание на оторванный с одной стороны край картины, и рассказала, что им с дочкой пришлось дорисовать краской отсутствующие деревья. Реставрационная работа была проведена так тщательно, что не сразу бросалась в глаза. Ануш нервно улыбалась, как бы давая понять, что это знак ее привязанности к дому.

Фотообои с березками были самым убедительным доказательством того, что мне удалось найти квартиру Юсифа. Вернувшись, я разыскал его в шумной адвокатской конторе в центре Баку и показал несколько снимков, которые я сделал в Шуше. Когда мы дошли до фотографии с березками на стене, он глубоко вздохнул и сказал: "Да, это мой дом". Мы вышли на шумную улицу и продолжали разговаривать, а потом зашли в кафе на Площади Фонтанов, где нам подали кебаб. Постепенно Юсиф стал терять нить разговора, по-видимому, погружаясь в свои мысли. Возможно, я поступил неправильно. Одно дело, когда он, до некоторой степени отвлеченно, говорил о том, что жил в квартире комер 28 в Шуше, и совсем другое – когда он убедился, что его квартира все еще цела, но в ней проживают враги.

Потом Юсиф стал пристально рассматривать другую фотографию, на которой был запечатлен его сад. От многоквартирного шушинского дома к небольшому садику была протянута водопроводная труба. А рядом, в нескольких шагах, тянулись выложенные плиткой дорожки, росли фруктовые деревья и смородиновые кусты, – в общем, это был крохотный зеленый оазис. "Когда мы увидели, откуда проложена труба, мы решили, что этот садик принадлежит хозяевам этой квартиры", – пояснила Ануш. Она выращивала там овощи. А Юсиф в Баку рассказал мне, что этот садик был предметом гордости и радости его отца. "Не знаю, смог бы отец выдержать все это?" – пробормотал он, внимательно разглядывая фотографию своего сада во всем великолепии майского цветения.

В Баку я встретился со многими "шушалылар" – шушинскими изгнанниками. Кроме хромого милиционера Заура и адвоката Юсифа, я познакомился с журналистами Керимом и Хикметом и художником Арифом. Тот факт, что я посетил их родной город, ныне для них недосягаемый, в их глазах придал мне некий особый статус талисмана. Фотографии вновь пробудили в них горечь утраты Шуши, но и открыли двери в потерянный мир воспоминаний, служивший им отдушиной. Они подолгу рассматривали эти фотографии, не упуская ни одной даже самой мелкой детали. "На какой это улице он стоит?" – спрашивал один из них, разглядывая снимок маленького мальчика на углу. Или: "Если посмотреть за мечеть налево, можно увидеть дом Гусейна".

Однажды ветреным июньским днем "шушалылар" повели меня обедать в кафе рядом с озером на окраине Баку. Во время нашего четырехчасового разговора они вновь и вновь возвращались к одной и той же теме – своих армянских друзей-врагов. Керим, который был редактором шушинской газеты, имел хорошее чувство юмора и несколько раз ироничной шуткой разряжал возникавшее напряжение. Заур, одетый в темно-синий блейзер и смахивающий на профессионального регбиста в выходной день, был настроен наиболее миролюбиво. Он с видимым удовольствием рассказывал истории из жизни своих приятелей и отзывался об армянах без всякой неприязни, хотя и не верил в положительный итог мирных переговоров.

Другие были настроены более агрессивно. Когда я заметил, что Франции и Германии после многих десятилетий вражды, например, удалось заключить мир, один из них возразил: "Да, но прежде надо разгромить армянский фашизм так же, как немецкий фашизм". Ариф, с всклокоченной седеющей бородой и худощавым мрачным лицом, оказался самым непримиримым. Он призывал к новой войне за "освобождение" Шуши и возлагал все свои надежды на следующего азербайджанского лидера, который придет на смену президенту Гейдару Алиеву.

"После Алиева у нас будет демократически избранный президент, и он будет воевать до тех пор, пока в Карабахе не останется ни одного армянина", – объявил он. Ариф был также самым артистичным из них всех. Он овладел профессией мастера по цветным витражным окнам "шебеке" – старинного азербайджанского ремесла, в наши дни уже, к сожалению, почти позабытого. После высылки из Шуши его жизнь покатилась под откос, и в Баку он едва сводил концы с концами. К концу трапезы Ариф раскрыл еще одну причину своей обиды на армян. Оказывается, он когда-то женился на армянке, но их брак распался через восемь месяцев.

Я все время замечал, что мои новые друзья обвиняли Россию во всем, что было не так. В их изложении, в войне 1991-1994 годов, они воевали не только против армян, но и против русских – впрочем, когда я попросил их подкрепить эти заявления фактами, они не смогли привести ни одного. За столом они могли сказать: "Шушу взяли не армяне, а русские!" или "Я армян не осуждаю, их используют русские", или "Русские заселили Карабах армянами в девятнадцатом веке, чтобы вбить клин между нами и Турцией".

Действительно, есть данные, доказывающие, что во время войны Россия оказывала помощь армянам, но они явно преувеличивали. Послушать моих друзей, так можно подумать, будто армяне и вовсе не участвовали в боевых действиях. Возможно, это была попытка рационализации болезненного поражения Азербайджана в войне посредством переноса ответственности на большую Россию? Или они просто хотели снять обвинения со своих соседей-армян, взваливая вину за этот конфликт на Россию? В этой войне, как я заметил, ни у кого из них не было личных врагов. Они всегда обвиняли некие таинственные внешние силы.

Шуша является прекрасным объектом для изучения того, как соседи вдруг перестают быть друзьями и начинают воевать друг с другом. В прошлом столетии этот город был сожжен дотла трижды – в 1905, 1920 и 1992 годах. В первый раз его сожгли обе общины, во второй – азербайджанцы и в третий армяне. Даже в истории братоубийственных войн на Кавказе это рекорд. Но в промежутках между этими сполохами адского костра Шуша была процветающим городом, и смешанные браки между представителями обеих общин были широко распространены.

Связующими звеньями для обеих общин всегда была торговля и российская власть. Первая была вполне естественным звеном, вторая – скорее искусственным. Жуткие погромы прошли в Шуше в 1920 году сразу же после того, как на излете очередного периода экономической разрухи и гражданской войны русские оставили город. В тот раз азербайджанские войска смели ветхнюю, армянскую часть города, выжигая целые улицы и сотнями убивая армян. Когда же русские вернулись, уже в большевистских кожанках и с наганами, новой столицей Нагорного Карабаха был объявлен Степанакерт. Руины армянского квартала Шуши, точно призрак, простояли в нетронутыми более сорока лет. В 1930 году поэт Осип Мандельштам посетил город и ужаснулся его пустым безмолвным улицам. В одном из своих стихотворений он вспоминает, как изведал страх от "сорока тысяч мертвых окон".

Наконец, в 1961 году коммунистическое руководство Баку приняло решение о сносе руин, хотя многие старые здания еще можно было восстановить. Сергей Шугарян, бывший в то время одним из партийных руководителей Шуши, рассказал мне, как отказался возглавить специальную комиссию по сносу развалин. Я встретился с ним в Ереване, и его старческий голос задрожал при воспоминаниях о том, как бульдозеры сравнивали с землей армянский квартал.

"Остатки стен еще были крепкие, – говорит Шугарян. – Эти развалины еще можно было восстановить. Требовалось лишь положить новые деревянные перекрытия и установить двери. Многие годы я бродил по этим руинам. Я находил там заброшенные колодцы, истлевшие кости. В душе я ненавидел тех, кто поджег мой город". Кто-то сказал, что главная причина войны – это война, и возможно, в это определение надо включить и память о войне, которую хранят следующие несколько поколений.

В Карабахе ощущение исторического горя с особой остротой ощущали армяне-жители городов. Многие из них еще помнили Шушу до 1920 года. Актриса Жанна Галстян, одна из основательниц армянского националистического движения в Карабахе, рассказала мне, что в детстве она не раз подслушивала разговоры взрослых о дореволюционной жизни, и эти воспоминания оставили в ее душе глубокий след. Семью ее бабушки депортировали из деревни Алгулы. Они были вынуждены бежать в Ханкенди – деревню, позднее ставшую городом Степанкерт. Алгулы была потом заселена азербайджанцами.
"У нас была маленькая кровать, и мы с бабушкой спали на ней. Каждый вечер приходили бабушкины родственники из Алгулы – избитые, изгнанные люди, которые пешком пришли в Ханкенди и там и остались. Эти старики тогда еще были живы, а я была совсем маленькой, и они говорили об этом шепотом. Тогда это было запрещено, это же были годы сталинизма. Знаете, как устроен детский мозг: он все записывает, как магнитофон".

В неприбранном офисе без окон, в одном из закоулков Баку я встретился с еще одним шушинским патриотом. Круглолицый Захид Абасов в настоящее время возглавляет отдел культуры Шушинской исполнительной власти в изгнании. Должность, в общем-то, довольно бессмысленная, дающая ему много времени для размышлений о том, что могло бы случиться, если быї В 1980-е он возглавлял комсомольскую организацию Шуши. Работая в области с преимущественно армянским населением, он общался в основном с армянами и всех их довольно хорошо помнит.

Когда я упомянул о Хачатурянах, он воскликнул: "Какая приятная пара!" Разглядывая сделанную мной в саду фотографию Ларисы, он произнес: "Как же она постарела!" О Жанне Галстян он отозвался с иронией: "Жанна однажды подарила мне хрустальную вазу. Но я эту вазу оставил в Шуше. Она может забрать ее, когда захочет". Потом Абасов достал из своего письменного стола стопку старых черно-белых фотоснимков. На одном из них, выгоревшем на солнце, были изображены шестеро загорелых улыбающихся юношей за столиком кафе на террасе.

Среди них был парень в больших темных очках и с улыбкой до ушей, – это он, Абасов. Лицо крайнего справа на снимке юноши в белой рубашке с короткими рукавами и с отсвечивающими на солнце часами, показалось мне знакомым. И не удивительно: это был молодой Роберт Кочарян, нынешний президент Армении. Группа друзей из Нагорного Карабаха проводила каникулы в санатории "Гурзуф" в Ялте летом 1986 года.
Судьба так распорядилась, что Абасов потерял почти все, что имел, и оказался в изгнании, а некоторые из его старых друзей по комсомольской юности стали лидерами независимой Армении.

Ближайшими коллегами Абасова по работе были первый секретарь степанакертского горкома комсомола Серж Саркисян, нынешний министр обороны Армении, его заместитель – Роберт Кочарян, который стал президентом Армении, и Нелли Мовсесян, нынешний министр образования Нагорного Карабаха.
В те далекие годы Абасов каждый день ездил из высокогорной Шуши на работу в Степанакерт, и, чтобы в обеденный перерыв ему не приходилось ехать обратно в горы, сослуживцы поочередно приглашали его к себе на обед. Я поинтересовался, когда он впервые заметил проявления армянского национализма. "Накануне всех событий я почувствовал это у Сержика [Саркисяна], – ответил Абасов. – Он стал какой-то неразговорчивый. Но за Робиком [Кочаярном] я ничего подобного не замечал. Даже во время футбольных матчей, когда патриотические настроения болельщиков естественно прорываются наружу. В областном комитете у нас были сотрудники, которые болели за "Арарат", но Робик не разделял их страсти".
Абасов признался, что продолжал поддерживать отношения со своими приятелями даже после 1988 года, но из-за нарастающего политического конфликта их встречи становились все более мимолетными и тайными, поскольку борьба за национальные интересы сделала дружбу с представителями другой этнической общины нежелательной. Абасов склонился над своим письменным столом, помрачнев еще больше. Он словно все еще отказывался верить в то, что произошло. "Ну, сколько это еще может продолжаться?" – спросил он у меня так, как будто этот конфликт был лишь ужасным недоразумением, которое можно было уладить в ходе нескольких дружеских застолий.

В Ереване министр обороны Армении Серж Саркисян засмеялся, когда я передал ему привет от бывшего друга и коллеги. Да, он его хорошо помнит, сказал Саркисян, хороший был человек. Саркисян рассказал мне, что неплохо говорит по-азербайджански, что у него было немало друзей среди азербайджанцев, но подчеркнул при этом, что образование он получил в Армении – это Абасов пропустил. Борьба армянского народа гораздо важнее личной дружбы, словно хотел сказать Саркисян. "Проблема была заложена в самой советской системе. А что касается Захида или, например, Рохангиз, первого секретаря шушинского горкома комсомола, то она была приятной нормальной женщиной".

Чем дальше я шел в поисках ответов, в поисках первопричины этих убийств, тем больше я разочаровывался. Никто не считал себя в чем-либо виноватым. В беседе со мной Роберт Кочарян высказал лишь самые общие соображения по поводу дружбы и межэтнического конфликта. "Конечно, у меня есть друзья [среди азербайджанцев]. Так уж сложилось, в силу выбранного мной жизненного пути, что у меня не было широкого круга друзей. Но я помню всех своих друзей, мне их не в чем упрекнуть, у нас сохраняются нормальные дружеские отношения. Но обычно, когда начинается этнический конфликт, дружба всегда отходит на задний план".

Президент Армении с 1988 года входил в число лидеров Армянского карабахского национального движения "Крунк". В 1992 году он участвовал в боевой операции по взятию Шуши. Тем не менее, он говорил обо всем так, словно не сыграл никакой роли в разжигании этого конфликта, словно этот конфликт разгорелся сам по себе. И еще: он говорил каким-то сухим языком, словно "этнические конфликты начинаются" естественным образом. У президента не было объяснений.


«Чёрный сад» переведён на армянский, азербайджанский и турецкий язык.
dolboed: (muller)
А вот сознайтесь, читатели предшествующей заметки про покемонов: когда вы прочли фразу о том, что 15 минут назад в библиотеке зачекинилась хорошая девушка Женя, 25 лет, рост 163 сантиметра, которая любит Моцарта, Баха, «Битлз» и ещё какого-то старшекурсника из богатой семьи — пришёл ли вам на память первоисточник?

Если нет, то вам совершенно сказочно повезло. Срочно отправляйтесь читать роман Эриха Сигала Love Story, смотреть снятый по его мотивам фильм, слушать саундтрек, и вообще у вас впереди лучшие выходные за много лет.

А если вы и роман читали, и даже сиквел к нему не пропустили, тогда расскажу связанную с ним смешную байку про политический пиар.

Есть в Америке такой неслыханный мудила, по имени Albert Arnold Gore Jr., по-русски просто Эл Гор, одно время возглавлявший комиссию «Гор — Черномырдин», призванную провести в Россию доступный Интернет, но это не тот epic fail, которым этот персонаж прославился.

В 2007 году Гор получил Нобелевскую премию мира и два «Оскара» за участие в лохотроне «борьба с глобальным потеплением», но и не про этот его epic fail хочу я рассказать в связи с бессмертным романом Эриха Сигала.

С 1993 по 2001 год мультимиллионер и аристократ Эл Гор, икона гламурного американского левачества, служил заместителем у президентствовавшего в ту пору в США подкидыша Билла Клинтона. Это был самый высокий пост, который он когда-либо занимал в американской администрации, но всю жизнь мечтал о большем. Первый раз он выдвигался на демократических праймериз в 1988 году, где проиграл другому лузеру с говорящей фамилией Дукакис. Второй раз, в 2000-м, демократы его всё же выдвинули, и тут он проиграл уже Бушу, обессмертив своё имя попаданием в ныне забытую элегию Виктора Пелевина:

Катюшин муж объелся груш.
За горем Гор.
За Бушем Буш.
Гомер, твой список мёртвых душ
На середине уж
.

Но Пелевин подключился к кампании Гора в те времена, когда она давно уже закончилась. А вот сын бруклинского раввина Эрих Сигал, автор романа и сценария Love Story, не доживший 10 месяцев до краха президентских амбиций нашего героя, успел отметиться на раннем этапе его политической карьеры, поддержав красивую легенду, согласно которой Эл Гор являлся прототипом Оливера Барретта из Love Story и Oliver Story. Будто бы писатель (в миру — йельский профессор красноречия) познакомился и задружился с двадцатилетним Гором во время своего sabbatical в Гарварде в 1968 году. И образ юного студента из скромной миллиардерской семьи, сочетающего имидж атлетичного мажора с тонкой и ранимой душевной организацией, вдохновил писателя на создание своего Оливера. Сам Гор без стеснения использовал этот миф в своих пресс-китах, а Сигал исправно подтверждал.

Впоследствии оба признались, что эта история является романтической выдумкой, навеянной удачным стечением обстоятельств. Гор действительно учился в 1968 году в Гарварде (куда его взяли без экзаменов, потому что в выпускном классе школы он занял 25-е место). Сигал действительно приезжал в Гарвард на sabbatical, и они в самом деле там познакомились. Единственная загвоздка состоит в том, что у скучного мудака Гора не было ни одного качества, которое позволило бы ему послужить прототипом для Оливера. Кроме, может быть, левацких политических взглядов — но эта тема получила раскрытие не в оригинальном романе, а лишь в его куда менее кассовом продолжении.

При этом прототип у Оливера в Гарварде и в самом деле имелся. Более того, с Элом Гором этот самый прототип делил комнату в университетской общаге. И действительно сочетал внешность брутального мужлана с тонкой душевной организацией. После университета он уехал в Нью-Йорк, чтобы стать актёром. Его дебют в кино состоялся в 1970 году, в том самом фильме Love Story, собравшем в прокате 136,4 млн долларов (847,4 млн сегодняшними) при бюджете в $2,2 млн. Правда, играет он там не Оливера, а его брутального соседа по общежитию Хэнка. Что неудивительно, учитывая внешние данные персонажа:

Как мог догадаться читатель, прототипом Оливера и соседом Гора по комнате в общаге был изумительный американский актёр Томми Ли Джонс. Не приходится удивляться, что его с таким рылом не могли в 1970 году закастить на главную роль в любовной студенческой мелодраме: получился бы такой фестивальный артхаус, который и производственного бюджета бы не отбил.
dolboed: (reading)
Музыкант и писатель Олег Нестеров писал свою историческую хронику «Небесный Стокгольм» без малого восемь лет — столько же, примерно, сколько длится в этом романе действие. Начинается оно в последние часы 1961 года, а заканчивается первым рассветом 1969-го. То есть охватывает исторический период от XXII съезда КПСС до начала брежневской эпохи застоя.

«Небесный Стокгольм», о котором упоённо мечтают, горячо спорят, а потом и забывают герои книги — это оттепельная советская утопия, пришедшая на смену тоталитарной сталинской героике. Пресловутый «социализм с человеческим лицом», 250-миллионный Советский Союз, вдруг озаботившийся уровнем жизни своих граждан, желающий реализовать достижения и преимущества своего политического строя перед капитализмом. Страна, запустившая первого человека в космос, внезапно осознаёт свой человеческий, творческий, научный потенциал, она готовится победить Запад в экономическом соревновании. Никита Хрущёв, торжественно пообещавший нынешнему поколению советских людей жизнь при коммунизме, едет в Швецию, и в этой стране, сорок с лишним лет подряд управлявшейся социал-демократами, воочию видит именно ту модель справедливого общественного устройства, которую он мечтал построить в СССР: материальное благополучие, не омрачённое погоней людей за чистоганом; развитая современная экономика, не требующая угнетения человека ни другим человеком, ни государством; новая мораль, в которой общество цементируется единством ценностей, а не успешной борьбой силовых ведомств с инакомыслием…

«Небесный Стокгольм» — это роман о мечте. В начале книги, действующими лицами которой являются отчасти вымышленные, но большей частью совершенно реальные исторические персонажи эпохи, мы видим великую страну, поверившую в свои небывалые возможности, вполне рассудительно составляющую планы построения «жизни при коммунизме», опираясь на достижения науки и техники, передовые экономические теории и кибернетические модели… Вряд ли кто-нибудь из нас сегодня склонен идеализировать 1960-е годы, Никиту Хрущёва и его заполошные политэкономические эксперименты. Помня о том, чем они в итоге закончились, трудно избавиться от восприятия той эпохи как времени утраченных иллюзий, новочеркасского расстрела, карибского кризиса, разгона молодых художников в Манеже, нелепых и провальных экспериментов с кукурузой, невыполнимых обещаний и лозунгов, расстрельной статьи за валютные операции — а завершилось всё танками на улицах Праги, как совершенно закономерным следствием провала хрущёвского эксперимента. Даже если оттепель и открыла перед советским страной и обществом окно небывалых возможностей, оно затем быстро и с треском захлопнулось.

Олег Нестеров, родился в Москве в том самом 1961 году, когда советским людям торжественно пообещали коммунизм, отправился в космос Гагарин, а в редакцию «Нового мира» добралась рукопись «Одного дня Ивана Денисовича». И, конечно же, если пересказывать сюжет «Небесного Стокгольма», то может показаться, что книга эта — о великом разочаровании, об упущенном историческом шансе. Это, кстати, и сказано в кратком отзыве Артемия Троицкого, вынесенном на обложку бумажного издания. Но для меня поразительна в этой книге вовсе не общеизвестная история о том, как всё пошло не так, а наоборот — возможность увидеть жизнь молодых москвичей 1960-х их собственными глазами. «Хватаюсь я за саблю с надеждою в глазах», — как пел один из персонажей «Небесного Стокгольма», правда, в год моего уже рождения…

Ведь эти молодые люди не были ни глупы, ни наивны, ни дремучи, как сегодняшний телезритель. И если верили с таким энтузиазмом в великое будущее своей страны, то не по заблуждению, и не из-за государственной пропаганды. Они очень внимательно следили за происходящим вокруг — за новыми идеями в науке, экономике, за литературой, театром, изобразительным искусством, современной музыкой и кино. У них было очень осмысленное представление о том, как может наладиться жизнь в Советском Союзе — в частности, и их собственным трудом, к которому они подходили серьёзно и ответственно.

Поскольку книга Нестерова документальна и основана на действительной истории, хэппи энда ему тут не выдумать. Но он совершенно блестяще показывает нам надежду и мечту — ничего при этом не выдумывая, не романтизируя: в «Небесном Стокгольме» очень пространно цитируются действительные мысли и высказывания людей той эпохи. В тексте романа они зачастую вложены в уста персонажей, а в стостраничном справочном приложении в конце книги мы видим, откуда эти слова взялись, кто и по какому поводу их произносил в шестидесятые. По сути дела, из-за этих аннотаций в конце книги мы как бы прочитываем её дважды: сперва как художественный роман из жизни вымышленных героев, а потом — как подлинный архив той же эпохи, где за каждым суждением и цитатой стоит чьё-то совершенно непридуманное мировоззрение.

«Небесный Стокгольм» вышел в июне на бумаге в издательстве «Рипол Классик», но также доступен в цифре на Google Books, в Bookmate и на ЛитРесе.

Profile

dolboed: (Default)
Anton Nossik

April 2017

S M T W T F S
       1
23 45678
9 10 11 12 13 14 15
16 17 18 19 202122
23 24 25 26 27 2829
30      

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 26th, 2017 05:33 am
Powered by Dreamwidth Studios