Осипов про евреев и медицину в Москве
Jul. 23rd, 2007 01:39 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
dolboedВ той редакции текста Максима Осипова (![[livejournal.com profile]](https://www.dreamwidth.org/img/external/lj-userinfo.gif)
maxim_osipov), которая не подошла Российской газете, есть занятный пассаж про московскую медицину:
Отсутствие людей, способных выдерживать линию — в лечении больных, в разговоре, в самообучении, — заметно не только в районном городе, но и в областном, и в Москве. Недавно мы с коллегой были в двух главных областных больницах, одна — победнее — нам скорее понравилась (врачи тяжело работают, читают медицинские книги — к сожалению, только по-русски), другая же не понравилась совсем. Обе больницы, кстати, Juden frei, что лечебным учреждениям совсем не идет (гибель отечественной медицины так и начиналась — с дела врачей; массовая эмиграция, уход активных людей в западные фирмы — это все уже было потом).
Честно говоря, я никогда в таком ракурсе не задумывался о месте евреев в советской и постсоветской медицине.
Вероятно, оттого, что учился в Третьем меде — единственном московском медвузе, куда в брежневское время брали евреев, и нас там было никак не меньше половины от общего числа учащихся. Со мной там учились потомки медицинских династий, у которых родители и более отдалённые предки продолжали трудиться в клиниках Первого и Второго (законченного Осиповым) мединститутов, однако ж устроить в эти институты своих детей они уже не могли: Третий мед был для этой профессии своеобразной чертой оседлости. И меня в этой черте оседлости не посещали мысли о том, что медицина в СССР/России когда-нибудь станет Judenfrei.
По тем сокурсникам, о которых я что-то знаю, постсоветская статистика вышла занимательна.
Ровно половина уехала (в США, Канаду, Израиль, реже — в Европу), и ровно половина осталась в Москве.
Ровно половина продолжает заниматься медициной по сей день, а другая половина ушла в те сферы, которых не существовало в СССР в годы нашего студенчества (бизнес, менеджмент, реклама).
Деления на две группы не совпадают: и среди уехавших, и среди оставшихся распределение на бывших и действующих врачей одинаково.
До сих пор никакого совпадения с мыслью Осипова.
Но дальше вспомнилось: из уехавших [евреев] некоторая часть вернулась в Россию. Но только те, кто бросил медицину.
Из пожелавших остаться в профессии эмигрантов не вернулся никто.
А из пожелавших остаться в профессии и в России большинство, подобно Осипову, взяло формулу совместительства. При которой собственный бизнес, консалтинг или менеджмент приносит пропитание, а дежурства в больнице остаются общественной нагрузкой, формой добровольческой благотворительности.
Можно уповать на то, что это положение со временем исправится.
Можно при этом ссылаться на статистику конкурсов в медицинские вузы (впрочем, противоречивую, и зачастую совершенно липовую: все вузы её зачем-то надувают, причём с советских времён), на снизившуюся смертность, на развитие рынка медицинских услуг как следствие возросших доходов населения (читай: инфляция из-за роста цен на нефть). Да мало ли можно найти поводов для оптимизма.
Однако ж, если Осипову проблема видится в оттоке евреев, начиная с дела врачей, то мне, скорее, она наоборот видится в вымирании Осиповых.
На протяжении многих лет медицина в России, и даже в СССР, была потомственным и клановым занятием.
Хранителями медицинских традиций являлись не медики в первом поколении, вроде меня, а врачебные династии — русские, еврейские, грузинские, армянские, татарские.
Еврейские врачебные династии действительно разрушались отчасти за счёт государственного антисемитизма: если "дело врачей" было единовременным эпизодом, к 1953 году исчерпанным, то брежневская политика недопущения евреев на руководящие должности в медицине тянулась десятилетиями, и с годами лишь усиливалась. В результате дети в еврейских врачебных кланах видели не то, какого успеха и уважения добились отец и дед на медицинском поприще, а то, как отца десятилетиями не повышают в должности, не дают отделения, кафедры, учёной степени, покуда все его студенты и аспиранты титульной национальности получают кафедры, клиники, становятся главными специалистами города, области, республики, страны в своей сфере — и, разумеется, начальством бывшего своего наставника. Надо заметить, что эта история году к 1989 закончилась, сменившись анекдотом про разговор двух кадровиков: Скажите, а вы евреев на работу берёте? - Да. - А где вы их берёте?
Зато были другие причины разрушения врачебных династий, общие для всех национальностей. Тут и чудовищная девальвация врачебной профессии (начавшаяся в СССР и по сей день толком не завершившаяся), и распределение выпускников медвузов куда-то за Можай, что обрубало привычную традицию отцовского наставничества на первой самостоятельной работе...
К тому же, медицина в СССР очень серьёзно отставала, и это отставание поддерживалось советской властью при помощи железного занавеса, существенной частью которого служил языковой барьер. То, что Осипов пишет про отсутствие у врачей в московских больницах знания иностранных языков, я наблюдал ещё у своих преподавателей, которые, по идее, были авангардом клинической науки. Курсе на втором меня потрясла просьба одной преподавательницы перевести ей медицинские тексты, необходимые для диссертации. К концу третьего курса я уже воспринимал такие просьбы как совершенно естественные, а на четвёртом уже и сам предлагал помощь, и подрабатывал переводами медицинских рефератов для какого-то журнала, по три рубля за штуку... Это всё означало одну очень простую вещь: если отпрыск медицинской династии относился к медицинской профессии серьёзно, то это сразу же подталкивало его к мысли, что практиковать придётся где-то не здесь. А там, откуда к нам с двадцатилетним опозданием приходят новые методики, препараты, оборудование и диагностика. Собственно говоря, Осипов и провёл некоторую часть жизни в Америке, как и многие из тех моих сокурсников, решивших остаться в профессии. Понятно, что для сохранения традиций и династий это всё не слишком удачные обстоятельства.
Понимаю, что последний абзац сподвигнет квасных патриотов на кликушество в жанре "скатертью дорожка!", и "эмигранты — предатели отечества, а истинные патриоты остались, и работают, и в Тарусе возродится российская медицина" и т.п. Но это только от дремучего невежества такое можно говорить. Железный занавес, обрубивший советской медицине связь с мировой, появился только при Совке. До этого все светила русской медицинской науки — и Пирогов, и Боткин, и прототип профессора Преображенского — учились за границей, практиковали там, их исследования были частью мирового научного процесса, а уж не знать языков, на которых пишут зарубежные коллеги, это вообще была немыслимая вещь в той русской медицине, историей которой мы можем гордиться.
maxim_osipov), которая не подошла Российской газете, есть занятный пассаж про московскую медицину:Отсутствие людей, способных выдерживать линию — в лечении больных, в разговоре, в самообучении, — заметно не только в районном городе, но и в областном, и в Москве. Недавно мы с коллегой были в двух главных областных больницах, одна — победнее — нам скорее понравилась (врачи тяжело работают, читают медицинские книги — к сожалению, только по-русски), другая же не понравилась совсем. Обе больницы, кстати, Juden frei, что лечебным учреждениям совсем не идет (гибель отечественной медицины так и начиналась — с дела врачей; массовая эмиграция, уход активных людей в западные фирмы — это все уже было потом).
Честно говоря, я никогда в таком ракурсе не задумывался о месте евреев в советской и постсоветской медицине.
Вероятно, оттого, что учился в Третьем меде — единственном московском медвузе, куда в брежневское время брали евреев, и нас там было никак не меньше половины от общего числа учащихся. Со мной там учились потомки медицинских династий, у которых родители и более отдалённые предки продолжали трудиться в клиниках Первого и Второго (законченного Осиповым) мединститутов, однако ж устроить в эти институты своих детей они уже не могли: Третий мед был для этой профессии своеобразной чертой оседлости. И меня в этой черте оседлости не посещали мысли о том, что медицина в СССР/России когда-нибудь станет Judenfrei.
По тем сокурсникам, о которых я что-то знаю, постсоветская статистика вышла занимательна.
Ровно половина уехала (в США, Канаду, Израиль, реже — в Европу), и ровно половина осталась в Москве.
Ровно половина продолжает заниматься медициной по сей день, а другая половина ушла в те сферы, которых не существовало в СССР в годы нашего студенчества (бизнес, менеджмент, реклама).
Деления на две группы не совпадают: и среди уехавших, и среди оставшихся распределение на бывших и действующих врачей одинаково.
До сих пор никакого совпадения с мыслью Осипова.
Но дальше вспомнилось: из уехавших [евреев] некоторая часть вернулась в Россию. Но только те, кто бросил медицину.
Из пожелавших остаться в профессии эмигрантов не вернулся никто.
А из пожелавших остаться в профессии и в России большинство, подобно Осипову, взяло формулу совместительства. При которой собственный бизнес, консалтинг или менеджмент приносит пропитание, а дежурства в больнице остаются общественной нагрузкой, формой добровольческой благотворительности.
Можно уповать на то, что это положение со временем исправится.
Можно при этом ссылаться на статистику конкурсов в медицинские вузы (впрочем, противоречивую, и зачастую совершенно липовую: все вузы её зачем-то надувают, причём с советских времён), на снизившуюся смертность, на развитие рынка медицинских услуг как следствие возросших доходов населения (читай: инфляция из-за роста цен на нефть). Да мало ли можно найти поводов для оптимизма.
Однако ж, если Осипову проблема видится в оттоке евреев, начиная с дела врачей, то мне, скорее, она наоборот видится в вымирании Осиповых.
На протяжении многих лет медицина в России, и даже в СССР, была потомственным и клановым занятием.
Хранителями медицинских традиций являлись не медики в первом поколении, вроде меня, а врачебные династии — русские, еврейские, грузинские, армянские, татарские.
Еврейские врачебные династии действительно разрушались отчасти за счёт государственного антисемитизма: если "дело врачей" было единовременным эпизодом, к 1953 году исчерпанным, то брежневская политика недопущения евреев на руководящие должности в медицине тянулась десятилетиями, и с годами лишь усиливалась. В результате дети в еврейских врачебных кланах видели не то, какого успеха и уважения добились отец и дед на медицинском поприще, а то, как отца десятилетиями не повышают в должности, не дают отделения, кафедры, учёной степени, покуда все его студенты и аспиранты титульной национальности получают кафедры, клиники, становятся главными специалистами города, области, республики, страны в своей сфере — и, разумеется, начальством бывшего своего наставника. Надо заметить, что эта история году к 1989 закончилась, сменившись анекдотом про разговор двух кадровиков: Скажите, а вы евреев на работу берёте? - Да. - А где вы их берёте?
Зато были другие причины разрушения врачебных династий, общие для всех национальностей. Тут и чудовищная девальвация врачебной профессии (начавшаяся в СССР и по сей день толком не завершившаяся), и распределение выпускников медвузов куда-то за Можай, что обрубало привычную традицию отцовского наставничества на первой самостоятельной работе...
К тому же, медицина в СССР очень серьёзно отставала, и это отставание поддерживалось советской властью при помощи железного занавеса, существенной частью которого служил языковой барьер. То, что Осипов пишет про отсутствие у врачей в московских больницах знания иностранных языков, я наблюдал ещё у своих преподавателей, которые, по идее, были авангардом клинической науки. Курсе на втором меня потрясла просьба одной преподавательницы перевести ей медицинские тексты, необходимые для диссертации. К концу третьего курса я уже воспринимал такие просьбы как совершенно естественные, а на четвёртом уже и сам предлагал помощь, и подрабатывал переводами медицинских рефератов для какого-то журнала, по три рубля за штуку... Это всё означало одну очень простую вещь: если отпрыск медицинской династии относился к медицинской профессии серьёзно, то это сразу же подталкивало его к мысли, что практиковать придётся где-то не здесь. А там, откуда к нам с двадцатилетним опозданием приходят новые методики, препараты, оборудование и диагностика. Собственно говоря, Осипов и провёл некоторую часть жизни в Америке, как и многие из тех моих сокурсников, решивших остаться в профессии. Понятно, что для сохранения традиций и династий это всё не слишком удачные обстоятельства.
Понимаю, что последний абзац сподвигнет квасных патриотов на кликушество в жанре "скатертью дорожка!", и "эмигранты — предатели отечества, а истинные патриоты остались, и работают, и в Тарусе возродится российская медицина" и т.п. Но это только от дремучего невежества такое можно говорить. Железный занавес, обрубивший советской медицине связь с мировой, появился только при Совке. До этого все светила русской медицинской науки — и Пирогов, и Боткин, и прототип профессора Преображенского — учились за границей, практиковали там, их исследования были частью мирового научного процесса, а уж не знать языков, на которых пишут зарубежные коллеги, это вообще была немыслимая вещь в той русской медицине, историей которой мы можем гордиться.
