dolboed: (00Canova)
Неделю назад обещал написать тут про Эллендею, исполняю, покуда не поздно.

Эллендея Проффер-Тисли (Ellendea Proffer Teasley) — вдова умершего в 1984 году американского литературоведа, слависта и переводчика Карла Проффера — в этот раз приехала в Россию, чтобы представить первое русское издание записок её покойного мужа. Книга, озаглавленная «Без купюр», выпущена в 2017 году московским издательством «Corpus» и состоит из двух частей. Первая часть — сделанный Виктором Голышевым перевод книги Карла Проффера Widows of Russia, посвящённой встречам автора с «русскими литературными вдовами» Надеждой Мандельштам, Еленой Булгаковой, Любовью Белозерской, Лилей Брик и Тамарой Ивановой. Эти воспоминания Проффера никогда прежде не издавались по-русски, но в США опубликованы ещё в 1987 году.

Вторая часть — «Заметки к воспоминаниям об Иосифе Бродском» в русском переводе Владимира Бабкова — текст, публикуемый вообще впервые, на каком бы то ни было языке. Это записи о советском периоде жизни Бродского (с которым Профферы познакомились в 1969 году в Ленинграде), его эмиграции и первых годах жизни в США. Над этим текстом умирающий Карл Проффер работал перед самой смертью, в 1982-1984 годах, но в изданный посмертно его сборник заметки не вошли: против публикации категорически возражал сам Бродский, которому остро не понравился его собственный образ в воспоминаниях умершего друга, редактора и издателя. «Заметки к воспоминаниям об Иосифе Бродском» стали той самой купюрой в корпусе текстов о поэте, от которой удалось избавиться лишь теперь — оттого книга и озаглавлена «Без купюр».

До этого, в юбилейном 2015 году, то же издательство «Corpus» выпустило в переводе Голышева книгу воспоминаний Эллендеи Проффер-Тисли «Бродский среди нас». В частности, история о том, как Бродский запретил Эллендее публиковать воспоминания мужа о себе, там рассказывается. Почему-то думаю, что и её собственные мемуары он тоже бы запретил, только не с кем стола вертануть.

Это, впрочем, всё достаточно известные истории. При всей большой моей любви к Бродскому, мне кажется, что Карла Рея Проффера и вспомнить, и прочесть сегодня важней из-за других сюжетов. И его рассказы о встречах в брежневской Москве, и вообще всю историю «гаражного» издательства Ardis Publishing, учреждённого в 1971 году Карлом и Эллендеей в далёком Мичигане и успевшего, до поглощения издательской группой Outlook в 2002 году, выпустить «на коленке» 400 названий книг по-русски, по-английски, на двух языках сразу… Ardis Publishing — это ярчайшая глава «тамиздата».

В их изданиях, окольными путями просачивавшихся в СССР, я впервые читал Бродского, Набокова, Платонова, Пильняка, Сашу Соколова, Владимира Войновича, запрещённую или не издававшуюся в России прозу и поэзию живших там писателей. Именно в «Ардисе» вышло первое полное собрание сочинений Михаила Булгакова, которое в СССР мучительно готовилось к изданию, но по цензурным соображениям так и не случилось. Кроме того, они издавали русскую классику по-английски: протопопа Аввакума, Пушкина, Салтыкова-Щедрина, Гоголя, Достоевского, Сологуба, Иннокентия Анненского… Экономического смысла деятельность Профферов не имела: в США такие издания пользовались очень ограниченным спросом в Америке и не могли легально распространяться в СССР. Факсимильные издания сборников поэтов Серебряного века предпринимались больше для сохранения этих книг, чем для их распространения…

Советская власть эту деятельность как-то терпела на первых порах и мирилась с её существованием, даже допустила участие «Ардиса» в московских книжных выставках-ярмарках на ВДНХ в 1977 и 1979 году — впрочем, изъяв на стенде книги по-русски. Запретили «Ардис» в Советском Союзе (и закрыли Профферам въезд в страну) только после издания альманаха «Метрополь», выход которого был расценен советской цензурой как политическая диверсия.

Ardis Publishing создавался в эпоху до копирастии. Многие их издания в сегодняшней Америке были бы невозможны. Причём помешали бы им не авторы и/или наследники, а Советский Союз, присоединившийся в 1972 году к международной конвенции об охране авторских прав — не ради теоретических гонораров, а прежде всего именно для того, чтобы с помощью копирайтных рычагов помешать изданию на Западе запрещённых в СССР текстов, коллективным правообладателем которых за рубежом выступала советская власть в лице «Межкниги» и ВААПа. Создатели «Ардиса» первыми осознали эту угрозу, и тогда же, в 1970-х, добивались того, чтобы в Америке «авторские» права СССР на тексты замученных в ГУЛаге русских писателей (Мандельштама, Бабеля, Пильняка, Клюева, Введенского) не признавались и не «охранялись». «Копирайтные» претензии советская власть предъявляла и по Булгакову, и по Платонову, утверждая, что издание их запрещённых в СССР текстов «нарушает авторские права». Но тогда Ardis отбился от этих наездов. А сегодня американский издатель едва ли рискнул бы разместить тексты даже в Интернете, сознавая, что ответом на публикацию может стать копирастический иск…

На вечере памяти Карла Рея Проффера в 1985 году Бродский сказал, что создание «Ардиса» было самым важным событием в истории русской словесности со времён изобретения книгопечатания. Даже если это и звучит преувеличением, это издательство долгие годы оставалось единственным в мире местом, где могли напечатать свои книги многие запрещённые в СССР русские авторы, и где впервые изданы многие важнейшие произведения довоенной советской литературы.

Ближайшая встреча Эллендеи с московскими читателями состоится сегодня в 19:30 в ММОМА на Петровке, 25, но пишут, что регистрация на неё уже закрыта.
В четверг в 19:30 будет презентация книги в Еврейском музее, и там пока регистрация открыта. Затем пройдут четыре мероприятия в Питере. 22 апреля в 18:00 Эллендея выступит в «Открытых диалогах» на площадке Главного штаба Эрмитажа. Там вход свободный и без регистрации, но чтобы занять сколько-нибудь нормальное человеческое место, имеет смысл прийти за час до начала. 25 апреля в 19:00 будет встреча с читателями в «Подписных изданиях» на Литейном проспекте, 57. 26 апреля — в «Буквоеде» на Невском, 46. В пятницу 28 апреля — в книжном магазине «Порядок слов» на Новой сцене (набережная Фонтанки, 49А).
dolboed: (00Canova)
Всем привет.
Извиняюсь за столь долгий перерыв в ведении этих записей.
Я только что возвратился из Израиля, где две недели исполнял родительский долг, выгуливая первенца по долинам и взгорьям Св. Земли, её музеям, паркам и футбольным стадионам.
К ведению ЖЖ все эти походы не слишком располагали, хотя о некоторых впечатлениях надеюсь в обозримом будущем написать.

За отчётный период без моих комментариев остались теракты в Питере, Стокгольме и Египте, газовая атака в провинции Идлиб и ответный удар томагавками по сирийской авиабазе, смерть Евгения Евтушенко, Александра Гарроса, Анри Волохонского и сенатора Тюльпанова, заявления Путина про Интернет и Медведева — про компот, неприезд в Москву Бориса Джонсона, очередной юбилей Рунета и новелла о паспортизации пользователей соцсетей. Смею надеяться, что читатели мужественно пережили моё молчание по всем этим поводам. Тем более, что долго молчать я, как известно, не умею — а уж когда Сирию бомбят, и подавно.

Тем временем, назрели кое-какие анонсы.

В ближайший вторник в Ситиклассе на Дружинниковской случится мой первый в нынешнем году мастер-класс по эмиграции. Семинару без малого шесть лет, так что попробую обновить его программу с оглядкой и на российскую ситуацию, и на Трампа.

В пансионате «Клязьма» с 20 по 23 апреля пройдёт очередной «Лимуд», где в программе заявлено два моих доклада: про «Молодого папу» и про трёх Цукербринов, царящих во всей Вселенной.

А вечером в среду 26 апреля в Еврейском музее состоится вечер памяти Аркана Карива. Помянем друга, ушедшего 5 лет назад. Эрнест Аранов привезёт из Израиля видеоматериалы, включая не пошедшие в эфир. Когда на сайте Музея выложат анонс, напомню дополнительно.

Ещё (без связи со мной, но очень важно): Эллендея Проффер-Тисли со вторника и до конца месяца в России — 11, 14, 18, 20 и 29 числа у неё встречи и лекции в Москве, а 25, 26 и 28 апреля — публичные мероприятия в Санкт-Петербурге (вся программа в PDF — тут). Про Эллендею здесь точно будет отдельный пост.

Из онлайновых новостей: идею транслировать свой Инстаграм в Телеграм-канал «Бюро находок» пришлось признать неудачной и похерить. Для Инстаграма я теперь завёл отдельный канал @Dolbogram, а ещё есть канал «Сверху видно всё», где публикуются архивные панорамические фото, снятые за последние 15 лет. Всех заинтересованных лиц приглашаю подписываться.

О миграции с платформы ЖЖ тоже напишу отдельно и, боюсь, не один раз.
dolboed: (candle)
На карибском острове Сент-Люсия в пятницу в возрасте 87 лет скончался, наверное, самый именитый его уроженец — поэт и нобелевский лауреат (1992) сэр Дерек Уолкотт.

Русскому читателю он более всего известен как друг, собутыльник и переводчик Иосифа Бродского, автор множества стихотворений, посвящённых его памяти. О своём знакомстве со стихами Уолкотта Бродский рассказывал:

Я испытал настоящее потрясение. Я понял, что передо мной крупнейшая фигура, поэт масштаба — ну, скажем, Мильтона. Для большей точности я поставил бы его где-то между Марло и Мильтоном. Он тоже пишет стихотворные драмы и обладает той же могучей силой духа. Он не устает меня поражать. Критики пытаются сделать из него чисто колониального автора, привязать его творчество к Вест-Индии — по-моему, это преступление. Он на голову выше всех.

Бродский, как мы можем догадываться, не слишком верил в возможность и осмысленность перевода русских стихов на английский (так же, как и в пользу их исполнения со сцены, добавил бы Юрский). Поэтические переводы Уолкотта, хоть и правленные самим Бродским по много раз, на мой вкус, подтверждают обоснованность этих сомнений. Вот как звучит в переводе Уолкотта одно из моих любимых стихотворений Бродского, написанное в 1977 году:
Письма династии Минь
I

"Скоро тринадцать лет, как соловей из клетки
вырвался и улетел. И, на ночь глядя, таблетки
богдыхан запивает кровью проштрафившегося портного,
откидывается на подушки и, включив заводного,
погружается в сон, убаюканный ровной песней.
Вот такие теперь мы празднуем в Поднебесной
невеселые, нечетные годовщины.
Специальное зеркало, разглаживающее морщины,
каждый год дорожает. Наш маленький сад в упадке.
Небо тоже исколото шпилями, как лопатки
и затылок больного (которого только спину
мы и видим). И я иногда объясняю сыну
богдыхана природу звезд, а он отпускает шутки.
Это письмо от твоей, возлюбленный, Дикой Утки
писано тушью на рисовой тонкой бумаге, что дала мне императрица.
Почему-то вокруг все больше бумаги, все меньше риса".

II

"Дорога в тысячу ли начинается с одного
шага, — гласит пословица. Жалко, что от него
не зависит дорога обратно, превосходящая многократно
тысячу ли. Особенно отсчитывая от "о".
Одна ли тысяча ли, две ли тысячи ли —
тысяча означает, что ты сейчас вдали
от родимого крова, и зараза бессмысленности со слова
перекидывается на цифры; особенно на нули.

Ветер несет нас на Запад, как желтые семена
из лопнувшего стручка, — туда, где стоит Стена.
На фоне ее человек уродлив и страшен, как иероглиф,
как любые другие неразборчивые письмена.
Движенье в одну сторону превращает меня
в нечто вытянутое, как голова коня.
Силы, жившие в теле, ушли на трение тени
о сухие колосья дикого ячменя".
Letters from the Ming Dynasty
i

Soon it will be thirteen years since the nightingale 
fluttered out of its cage and vanished. and, at nightfall, 
the Emperor washes down his medicine with the blood 
of another tailor, then, propped on silk pillows, turns on a jeweled bird 
that lulls him with its level, identical song. 
It’s this sort of anniversary, odd-numbered, wrong, 
that we celebrate these days in our “Land-under-Heaven." 
The special mirror that smooths wrinkles even 
costs more every year. Our small garden is choked with weeds. 
The sky, too, is pierced by spires like pins in the shoulder blades 
of someone so sick that his back is all we’re allowed to see, 
and whenever I talk about astronomy 
to the Emperor’s son, he begins to joke… 
This letter to you, Beloved, from your Wild Duck 
is brushed onto scented rice paper given me by the Empress. 
Lately there is no rice but the flow of rice paper is endless. 

ii

"A thousand-li-long road starts with the first step,” as 
the proverb goes. Pity the road home does 
not depend on that same step. It exceeds ten times 
a thousand li, especially counting from zeros. 
One thousand li, two thousand li– 
a thousand means “Thou shalt not ever see 
thy native place.” And the meaninglessness, like a plague, 
leaps from words onto numbers, onto zeros especially.

Wind blows us westward like the yellow tares 
from a dried pod, there where the Wall towers. 
Against it man’s figure is ugly and stiff as a frightening hieroglyph, 
as any illegible scripture at which one stares. 
this pull in one direction only has made 
me something elongated, like a horse’s head, 
and all the body should do is spent by its shadow 
rustling across the wild barley’s withered blade.

Вот ещё один перевод Уолкотта — рождественское стихотворение 1994 года, посвящённое замечательной пианистке Елизавете Леонской (оригинал). Это уже совсем никак не хочется комментировать. Впрочем, если бы Бродского взялись переводить Марло и Мильтон, вряд ли у них вышло бы лучше.
dolboed: (0Banksy)
Люди русской культуры, наведываясь в Венецию, не преминут отправиться на остров-кладбище Сан Микеле, насыпанный тут однажды Наполеоном, чтобы отучить венецианцев хоронить своих мёртвых рядом с теми же колодцами, откуда они брали воду.

Русские люди со всех концов Земли плывут на Сан-Микеле, чтобы поклониться надгробиям Иосифа Бродского, Игоря Стравинского и Сергея Дягилева.
Самая знаменитая русская могила на Сан-Микеле )
dolboed: (0brodsky)
После недели яркого осеннего солнца, ослепительно синего неба и дневной температуры +17, в ночь на понедельник Венецию окутал фирменный туман, который тут называется nebbia.

В газетах пишут, что он задержится в городе на три дня.

Вот как это атмосферное явление описывает Бродский в «Набережной Неисцелимых»:

Местный туман, знаменитая Nebbia, превращает это место в нечто более вневременное, чем святая святых любого дворца, стирая не только отражения, но и все имеющее форму: здания, людей, колоннады, мосты, статуи.

Пароходное сообщение прервано, самолеты неделями не садятся, не взлетают, магазины не работают, почта не приходит. Словно чья-то грубая рука вывернула все эти анфилады наизнанку и окутала город подкладкой. Лево, право, верх, низ тасуются, и не заблудиться ты можешь только будучи здешним или имея чичероне. Туман густой, слепой, неподвижный.

Последнее, впрочем, выгодно при коротких вылазках, скажем, за сигаретами, поскольку можно найти обратную дорогу по тоннелю, прорытому твоим телом в тумане; тоннель этот остается открыт в течение получаса. Наступает пора читать, весь день жечь электричество, не слишком налегать на самоуничижительные мысли и кофе, слушать зарубежную службу Би-Би-Си, рано ложиться спать. Короче, это пора, когда забываешь о себе, по примеру города, утратившего зримость. Ты бессознательно следуешь его подсказке, тем более если, как и он, ты один. Не сумев здесь родиться, можешь, по крайней мере, гордиться тем, что разделяешь его невидимость
.

Со времён Бродского многое в Венеции сильно изменилось. Самолёты вчера весь день летали по расписанию. Все магазины и учреждения работали. Изменения в расписании местных катеров-вапоретто (которые Бродский предсказуемо переводит «пароходами», хотя другое его определение — «помесь консервной банки и бутерброда» — кажется более точным) уже в 6 утра были разъяснены на дисплеях всех причалов, и оказались минимальны: отменились две линии из 22, ещё у трёх сократились маршруты.

Технический прогресс победил многие бытовые неудобства, осложнявшие жизнь венецианцам на протяжении 1300 лет, но не отменил волшебства, о котором пишет Бродский.

Туман по-прежнему способен в считанные часы превратить яркую, кипящую жизнью Венецию в сюрреалистический город-призрак, убедительную демо-версию загробного мира. Где пешеходу одинаково трудно поверить и в реальность окружающего пейзажа, и в своё собственное здесь существование.
dolboed: (01915)
Честно говоря, ни секунды не сомневался, что Желнов и Картозия получат ТЭФИ за фильм «Бродский не поэт».

Это потрясающего качества работа, в основе которой — не журналистское расследование к юбилею и не желание впечатлить зрителя неизвестными подробностями жизни Поэта, а здоровый максимализм людей, которым на полном серьёзе захотелось узнать о Бродском всё и больше. При этом они исходили из допущения, что биография Бродского, стократно рассказанная и пересказанная за неполных 20 лет с его смерти, содержит в себе больше неожиданных подробностей, чем широко известных и растиражированных фактов. Замечу в скобках, так оно и было.

Фильм вышел в эфире Первого канала месяц тому назад. За этот месяц я смотрел его трижды — и, думаю, не раз ещё пересмотрю. Вообще, было бы очень круто, если б из этого фильма разросся мультимедийный мемориальный проект, благо накопанных соавторами архивных материалов хватит на годы изучения.

Николаю и Антону — мои поздравления.
No time for losers, for we are the champions of the world.
dolboed: (Default)
Константин Львович Эрнст решил, что никаких событий важнее 75-летия Иосифа Бродского на свете в минувшее воскресенье произойти не могло. И привёл сетку вещания в соответствие. На мой вкус, Константин Львович был совершенно прав, респект ему. Бродский, вероятно, гордился б.

Вчера Первый канал показал документальный фильм «Бродский не поэт», который сняли Николай Картозия и Антон Желнов к 75-летию Иосифа Александровича. Сегодня, как и было заранее обещано, 99-минутная версия выложена на сайте телеканала.

Если у них не работает embed, можно посмотреть фильм прямо отсюда:

Оригинальная версия фильма была на 14 минут длинней. Надеюсь, director's cut однажды тоже выложат.
dolboed: (0brodsky)
Кто на выходные не собирается на дачу, не едет на армянскую конференцию Лсаран в ближнее Подмосковье, и даже не отправляется в Питер отмечать день рождения Бродского в знаменитых полутора комнатах (кстати, хрен вам, а не открытие музея: комнаты откроют на день, как Сестрорецкий мост, потом снова закроют), тому прямая дорога на ВДНХ, где Политехнический музей 23-24 мая устраивает двухдневный фестиваль.
Слово организаторам:

Оригинал взят у [livejournal.com profile] sturman_jorj в Фестиваль «Политех»ВДНХ

Снова, как и в прошлом году, главное событие научно-популярной весны в Москве – это фестиваль «Политех», на котором встретятся ученые и художники из России, США, Нидерландов, Швеции, Франции и Польши.

Действие фестиваля развернется под открытым небом на площади Промышленности и в близлежащих павильонах ВДНХ. Цель и смысл фестиваля – популяризация науки, вовлечение молодых людей в научно-технический процесс. История Вселенной, рассказанная при помощи мыльных пузырей, автомобильный орган, уличные спектакли, демонстрация изобретений, научные лаборатории, лекторий — все это и многое другое в программе фестиваля «Политех» 2015 года!

Расписание и участники )
dolboed: (hands)
А вот кто куда идёт сегодня на «Ночь в музее»?
Бой поэтов на Арбате? Лекторий Образовача на площади Революции?
Прогулка по булгаковской Москве?
Или Пушкинский музей по старинке?
Или в Еврейский музей — там до трёх утра — интерактив, Шагал и Инстаграм.
Я на выходных с ребёнком, ночуем за городом, так что наша программа не продлится до 3 часов утра, как у самых заядлых музейных червей.
Ландшафты Бродского
Но вот на «Ландшафтах Бродского» Екатерины Марголис мы будем совершенно обязательно, хоть это и не в самом ближнем конце Ойкумены.
dolboed: (Default)
В издательстве Corpus вышла по-русски (в переводе Голышева) книга воспоминаний Эллендеи Проффер «Бродский среди нас».
Иосиф Бродский и Эллендея Проффер, Ленинград, 1970 год
Автор — американская славистка, вместе с мужем учредившая издательство «Ardis Publishing», которое в Америке с начала 1970-х выпускало запрещённые в СССР (или с 1930-х годов там не выходившие) книги Ахматовой, Бабеля, Булгакова, Цветаевой, Мандельштама, Платонова, Ходасевича и современных авторов — Аксёнова, Бродского, Войновича, Довлатова, Искандера, Набокова, Сашу Соколова... В Советский Союз ардисовский «тамиздат» доставлялся контрабандой, и усилиями местных энтузиастов превращался в самиздат — перепечатывался на пишущих машинках под копирку. Очень хорошо помню, что родительский «Континенталь», на котором я в 1980 году перепечатывал «Часть речи» и «Конец прекрасной эпохи», брал при известном усилии пять копий, а не 4, как «Эрика» у Галича...

Профферы решили создать своё издательство после поездки в СССР в 1969 году. Книга начинается с рассказа об этой поездке, в которой американские слависты по совету Н.Я. Мандельштам познакомились с молодым Бродским — и позже сыграли огромную роль во всей его судьбе, до и после высылки из СССР. История этого знакомства и последующей многолетней дружбы — центральный сюжет повествования. Но книга — не только про Бродского. Она про тех людей и то время, с массой очень точных замечаний — и про персонажей, и про литературу, и про личные какие-то вещи. Вот, например, о причинах невозвращения Набокова и Бродского в Россию:

Я бы сказала, что Набоков не хотел посетить Россию, понимая, что это уже не та страна, какую он знал, а Бродский не хотел навестить ее, будучи уверен, что это та же самая страна, из которой он уехал

Воспоминания самого Бродского о тех же временах можно найти, например, в эссе «Памяти Стивена Спендера».
dolboed: (0brodsky)
Музей Бродского в Доме Мурузи на Литейном («Полторы комнаты») должен открыться 24 мая этого года, в день 75-летия со дня рождения поэта.
Балкон Бродского в доме Мурузи
Административно он будет таким же филиалом Музея Анны Ахматовой, как и Американский кабинет Бродского в Фонтанном доме.

Трудные переговоры с бабулей, занимающей часть площадей, где поэт жил с родителями с 1955 по 1972 год, тянулись 16 лет и закончились в последние месяцы непростым, но рабочим компромиссом. Бабуле будет отдана какая-то часть коммуналки, выкупленная поклонниками поэта и городскими властями, а она за это освободит «полторы комнаты» под музей. Также бабуля получит в своё личное пользование парадный подъезд на улице Пестеля, а посетителям музея придётся попадать в него с чёрного хода во внутреннем дворе, через подворотню на улице Короленко, и подниматься по узкой лестнице, которая при открытии двери квартиры перекрывается чуть более, чем полностью. Но, может быть, сообразят перевесить петли, чтобы дверь открывалась не наружу лестницы, а внутрь прихожей.

На кирпичном брандмауэре Дома Мурузи, возле той самой подворотни на Короленко, появится роспись, посвящённая Бродскому, по аналогии со стеной дома 11 по улице Пестеля, где в 1946 году устроили мемориал защитников полуострова Ханко.

Текущее состояние «полутора комнат» печально: ремонт ещё только начинается. Помещения находятся в аварийном состоянии, полов нет, ходить внутри нельзя, потому что на соседей снизу сыплется с потолка штукатурка. Как к 24 мая всё это собираются довести до ума, я с трудом себе представляю, особенно если знать, что многонациональная ремонтная бригада свято блюдёт и Трудовой кодекс, и шаббат, и светлое Христово воскресение, а в будние дни, полагаю, у них и без намаза 5 раз в день не обходится. Про Вакха умолчим, хоть в наших широтах намаз ему не всегда помеха.

Меж тем, на Литейном проспекте, в комплексе Музея Ахматовой, находится действующая экспозиция, посвящённая Бродскому — его американский кабинет, вывезенный из South Headley в штате Массачусетс, где Бродский преподавал в колледже Mt Holyoke и написал «Полторы комнаты». Основная экспозиция этого кабинета передана Музею Ахматовой в 2003 году Фондом поэта и его вдовой Марией. Но надо понимать, что даже для того, что было передано 12 лет назад, помещение на Литейном тесновато. А есть ещё немало памятных вещей, которые попали в коллекцию музея в последующие годы — поэтому экспозиция там и меняется, и обновляется. Так что если вы давно туда не захаживали — советую заглянуть.

Через 8 месяцев после юбилея Бродского случится 20-я годовщина его смерти. К этому времени на одном из федеральных каналов (угадайте с трёх раз, на каком) должны выйти сразу три телевизионных проекта, так или иначе посвящённых поэту: два документальных и один игровой. Вся информация об этих проектах носит достаточно предварительный характер, и творческие коллективы тщательно шифруются — но кое-что я уже могу рассказать.

Впрочем, это тема для отдельного поста. Покуда он не написан, предлагаю посмотреть «Полторы комнаты» Андрея Хржановского. Фильм хоть и не новый (2009 года), а в широком прокате не был:

PS. К этому тексту должна прилагаться туева хуча свежих и эксклюзивных фотографий, но из-за гибели моего Макинтоша, залитого дождём из окна в прошлые выходные, у меня нет доступа к Дропбоксу, так что из выковыривание из облака займёт некоторое время.
dolboed: (chemodan new)
В минувший четверг уехал я в Питер — читать лекцию в Благотворительном университете.
Думал, что еду часов на 20, и вернусь как раз к пасхальному седеру у реба Боруха.
Но, как это обычно бывает в таких случаях, человек предполагает, а решения принимает Всевышний.
Которому захотелось устроить мне самый ошеломительный седер Песах на берегах Невы.
Седера в этой поездке не было практически ну вообще, зато один сплошной и безудержный хаг самеах.
Коллаж из Инстаграма
После лекции в Ленинград-центре, на которую пришло больше 130 слушателей, отправился я с Димой Вернером в «Пургу».
Там были кони, люди, отставные офицеры медслужбы запаса (я не про себя, бывают, оказывается, и настоящие), Маша Алёхина, философ Йоэль Регев, владельцы «Порядка слов», Фредди Меркьюри, Монтсеррат Кабалье, Дед Мороз и хозяйка той-терьера. Фонтанный дом на том берегу был подсвечен синим в честь 2 апреля. Под знаком аутизма прошла значительная часть моей поездки.

Проснулся я в шесть утра в квартире на улице Савушкина. С кухни доносились голоса.
— И где эта ваша революция?! — спрашивал Сергей Александрович Бойков, генеральный директор турфирмы ТМТ.
— Революция — это я, — скромно отвечала Маша Алёхина.
Той-терьер Добби приветливо лизнул меня в глаз.

Я тихо оделся и уехал в гостиницу, досыпать в мирной обстановке.

Дальше события развивались в каком-то совершенно уже безумном ритме. Я проведал Мадонну Владимировну Гордееву в её палаццо на Второй Артиллерийской, посетил Полторы Комнаты и Американский кабинет И.А. Бродского, прошёл по крышам чуть ли не весь канал Грибоедова, сходил на день рождения группы НОМ и на концерт БГ в клубе А2, снялся в видеопроекте «Стихи о любви» (читал Пушкина, но сбивался почему-то всё время на Бродского), посетил Центр «Антон тут рядом» и квартиру Вернера в Русском музее, познакомился с Петром Павленским, пробежался, сломя голову, по Государственному Эрмитажу, побрился наголо, нарушил правила Госдепартамента США о запрете фотосъёмки на Фурштатской и каким-то чудом в 23:55 прошлой ночью успел домчаться с Комендантского аэродрома до «Красной Стрелы». О некоторых других важных встречах, случившихся у меня в Питере, мешает написать джентльменский non-disclosure agreement, но смею вас заверить, что были они не менее увлекательны, чем всё вышеизложенное.


Уезжал я из Питера под бессмертные звуки Рейнгольда Морицевича Глиэра.

А утром на Ленинградском вокзале город Москва встретил «Красную Стрелу» оглушительным молчанием.
То ли Капков под шумок добился на прощанье своего, то ли в ходе трёхмиллиардного распила на ремонт подручные ВИЯ перегрызли кабели, ведущие к динамикам, но Олег Михайлович сегодня с утра был нем, как беломоро-балтийская рыба.

И это, пожалуй, лучшая новость, какой только могла встретить своего блудного сына белокаменная столица в дни праздника Пейсах.

PS. А в ЖЖ я не писал с четверга по той же высшей причине: Господь позаботился, чтобы зарядник от Макинтоша я забыл дома. Вот и отдохнул от трудов праведных. А вы — от меня.

PPS. Как вы догадываетесь, впереди — некоторое количество постов по мотивам путешествия, где многое будет рассказано по порядку.
dolboed: (0casanova)
Всякий, кто когда-либо пытался использовать «Набережную Неисцелимых» Бродского в качестве путеводителя по реальной физической Венеции, её достопримечательностям и персоналиям, довольно скоро убеждался, что книга для этих целей пригодна не больше, чем воспоминания Марко Поло — для путешествий по Китаю.
Иосиф Бродский в Венеции. Фото Марии Соццани
Начать можно прямо уже с того, что в Венеции нет и никогда не было набережной с названием Fondamenta degli Incurabili, которое вынесено Бродским в заглавие его эссе. Тот кусок Дзаттере, на котором расположена бывшая Больница Неисцелимых, называется Zattere allo Spirito Santo.
Мадонна Беллини, палец которой застыл в дюйме от пятки младенца, не висит в церкви Madonna dell'Orto ни днём, ни ночью: она находится в совсем другом храме.
«Архитектурная сволочь» не строила здание банка на Campo Manin (ибо сволочь вообще не была архитектором, а уродину отгрохали в 1964 году Луиджи Нерви и Анджело Скаттолин — ни тот, ни другой не был женат на графине Дориа де Дзулиани).
Пансион «Accademia Villa Maraveghe» — не жуткий, пропахший мочой притон для бедняков, но в высшей степени приличное и уютное заведение, в ограде которого, помимо собственно зданий гостиницы, есть собственное campo с широченным причалом и большой тенистый сад с оранжереей. В последнюю четверть XVIII столетия там даже располагалось посольство Российской Империи в Венеции.

Поначалу, натыкаясь на подобные неточности, начинаешь подозревать автора в небрежности факт-чекинга. Вскоре осознаёшь, что многие истории в тексте искажены вполне сознательно – но при этом в них нет, как у Набокова, игры с проницательным читателем в угадайку: у доинтернетовского читателя просто не было способа угадывать персонажей и сличать их вымышленную биографию с действительной. Если самому Бродскому негде было узнать, что он обитает в аппартаментах графа Мордвинова, последнего российского посла в Светлейшей, то откуда ж его читателю догадаться, какие здания строил муж Мариолины Мардзотто Дориа де Дзулиани?! Тем более не предполагалось, что читатель отправится на берега канала Сан Тровазо за туманом и за запахом мочи.

В итоге приходит некоторое примирение и осознание, что в эту игру в неточности Бродский, по сути дела, играл сам с собой. Ведь главная метафора его книги о Венеции — кривые зеркала, неверные и разбитые отражения, лукавые двойники реальности. «Набережная Неисцелимых» — тоже своего рода кривое зеркало, отразившее жизнь автора и его любимого города сквозь рябь поэтических вольностей, нагнанную ветром его воображения ради общей красоты картины.

В этом смысле довольно примечательно стихотворение 1988 года, где Бродский сообщает, что приплыл в Венецию из Египта. Вернее, «тоже приплыл» — потому что первым и самым знаменитым пассажиром корабля из Александрии был святой покровитель города, евангелист Марк, останки которого, прикрытые свиными шкурами от любопытства магометанской таможни, в 820 году были доставлены из Египта в Венецию контрабандой. Подвох состоит в том, что паром, на котором приплыл в Венецию Бродский, действительно следовал из египетской Александрии. Только вот сам Бродский сел на него не в Египте, а в греческом Пирее, на последнем участке плавания, предварительно добравшись до Афин самолётом. Впоследствии поэт сам оправдывал свой вымысел в том смысле, что красота сюжета — повторить путь евангелиста из Александрии в Венецию — показалась ему важней унылой правды жизни.

Думается, этот ключ к поэтическим вольностям Бродского — самый продуктивный. Поэт имеет право нагнуть реальность в любом направлении, лишь бы на выходе случилась красота словесного построения. А кому интересно, в какой церкви какая картина висит — use the Google, как говаривал Джордж Буш-младший. Бродский для этого совершенно не нужен. Он про другое.
dolboed: (candle)

Потому что искусство поэзии требует слов,
я — один из глухих, облысевших, угрюмых послов
второсортной державы, связавшейся с этой, —
не желая насиловать собственный мозг,
сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоск
за вечерней газетой.

Ветер гонит листву. Старых лампочек тусклый накал
в этих грустных краях, чей эпиграф - победа зеркал,
при содействии луж порождает эффект изобилья.
Даже воры крадут апельсин, амальгаму скребя.
Впрочем, чувство, с которым глядишь на себя,-
это чувство забыл я.

В этих грустных краях все рассчитано на зиму: сны,
стены тюрем, пальто, туалеты невест - белизны
новогодней, напитки, секундные стрелки.
Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;
пуританские нравы. Белье. И в руках скрипачей -
деревянные грелки.

Этот край недвижим. Представляя объем валовой
чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой,
вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках.
Но садятся орлы, как магнит, на железную смесь.
Даже стулья плетеные держатся здесь
на болтах и на гайках.

Только рыбы в морях знают цену свободе; но их
немота вынуждает нас как бы к созданью своих
этикеток и касс. И пространство торчит прейскурантом.
Время создано смертью. Нуждаясь в телах и вещах,
свойства тех и других оно ищет в сырых овощах.
Кочет внемлет курантам.

Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,
к сожалению, трудно. Красавице платье задрав,
видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.
И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут,
но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут -
тут конец перспективы.

То ли карту Европы украли агенты властей,
то ль пятерка шестых остающихся в мире частей
чересчур далека. То ли некая добрая фея
надо мной ворожит, но отсюда бежать не могу.
Сам себе наливаю кагор - не кричать же слугу -
да чешу котофея...

То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом,
то ли дернуть отсюдова по морю новым Христом.
Да и как не смешать с пьяных глаз, обалдев от мороза,
паровоз с кораблем - все равно не сгоришь от стыда:
как и челн на воде, не оставит на рельсах следа
колесо паровоза.

Что же пишут в газетах в разделе "Из зала суда"?
Приговор приведен в исполненье. Взглянувши сюда,
обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе,
как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены;
но не спит. Ибо брезговать кумполом сны
продырявленным вправе.

Зоркость этой эпохи корнями вплетается в те
времена, неспособные в общей своей слепоте
отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек.
Белоглазая чудь дальше смерти не хочет взглянуть.
Жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть,
чтоб спросить с тебя, Рюрик.

Зоркость этих времен - это зоркость к вещам тупика.
Не по древу умом растекаться пристало пока,
но плевком по стене. И не князя будить - динозавра.
Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера.
Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора
да зеленого лавра.

декабрь 1969
dolboed: (rambam)

Человеку моего возраста положено быть хитрее любого из вас в шахматах существования.
(отсюда)


Profile

dolboed: (Default)
Anton Nossik

April 2017

S M T W T F S
       1
23 45678
9 10 11 12 13 14 15
16 17 18 19 202122
23 24 25 26 27 2829
30      

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 23rd, 2017 04:55 am
Powered by Dreamwidth Studios